Сетевая библиотекаСетевая библиотека

КРИСМАСу

КРИСМАСу
КРИСМАСу Гамбару Гамбару Общежитие иностранных студентов в Токио готовится к проведению ежегодной рождественской вечеринки. Небрежно-богемным резидентам невдомек, что в это же самое время внезапное озарение снисходит на потомка воинов Квантунской армии. Преобразившись, он обретает смысл жизни. С приближением полуночи общежитие обреченно погружается в праздник вечного Крисмаса. Каждый герой получит достойный подарок.… Произведение основано на реальных событиях, связь между которыми тщетно пытается установить токийский департамент полиции на протяжении вот уже нескольких лет. Благодарности Евгении Валерьевне Савеловой за наставничество и многолетнюю дружбу. Такаси Мураками, офицеру токийского департамента полиции отделения Сэйдзё, за бесценную информацию и вдохновение. Чихиро Ито за предоставленные технические возможности. Всем резидентам Сосигая за посильное участие в разворачивающихся событиях. «Может, это кажется, но всё же. На других совсем ты непохожа»     П. Жагун – Вот и в нирвану я попал по ошибке. – Ну вы даёте! – она засмеялась так, что укрывавший её плед скатился на пол. – Как-то ко мне пришла гламурная дама, вся такая на стиле: платье от кутюр, маникюр, виниры, гиалуроновое лицо. Короче, не к чему придраться. И говорит, хочу познать истину. Я её очень культурно отправил обратно. Проходит год. Опять она приходит. Всё та же и с тем же. Я снова развернул её. Года три или четыре, наверное, её не было. Потом заявилась снова. Отказывать было уже неприлично. Отвёл её в комнату, где друг напротив друга отражаются восемьдесят восемь огромных зеркал. Велел ей сесть посредине и рассказать, что она видит. Она очень долго сосредотачивалась, крутила головой туда-сюда. Раз попросила подойти поближе к зеркалам. Одно даже протерла. Минут через сорок отвечает: – Вижу, что любой поступок человека действует на всех существ, на все сферы. Всё отражается друг в друге. Всё во Вселенной взаимосвязано! – После этого я её выгнал уже с чистой совестью. Запретил даже к воротам приближаться. – Но почему? – Да потому что в зеркалах ничего нет. Ничто не отражается. Ничто нельзя отразить, – он щелкнул чётками, – Зеркала пустые! 1 В день рождения императора в обстановке полной конфиденциальности Ямадзаки завершил блог "Как нам очиститься по дороге к Аокигахара" постом: "это и есть единственно верный путь – совершить подвиг, одновременно сокрушительный для врагов и беспощадный к себе." Он еще раз перечитал написанное и удовлетворенно содрогнулся. Поднявшись из-за стола, Ямадзаки сверился с компасом. Западному направлению в комнате соответствовало поломанное массажное кресло тёщи. Ямадзаки в сомнении посмотрел на потертое седалище и еще раз проверил стрелку компаса: ошибки быть не могло. Глубоко вздохнув, он торжественно склонил голову. По его данным, именно в той стороне должна была находиться гора Фудзи, которую он не мог видеть из окна по причине невероятной скученности зданий. Ямадзаки наконец-то нашел ответы на свои вопросы и чувствовал острую необходимость поделиться этой радостью еще с кем-то, а лучше всего с чем-то максимально безмолвным, но при этом авторитетном в своём молчании. Со всех точек зрения гора подходила, как нельзя лучше. Несмотря на то, что его блог был заблокирован от чтения любыми визитерами, несколько часов назад сквозь невидимые барьеры прорвалась сумасшедшая из России, перепутавшая его страницу с сайтом по продаже концертных билетов. Со свойственной русским безаппеляционностью вперемешку с развернутой информацией личного характера женщина обрушилась на него с ультимативным требованием о незамедлительной продаже её одинокому сердцу контрамарок на концерт окинавской подростковой группы "Ветерок ли". Добрую половину утра Ямадзаки промучился со словарём, но всё же смог отвести угрозу. Испытание, как он определил это для себя. Препятствий больше не оставалось. Всё наконец-то сошлось в одну тонкую линию, конец которой восторженно приветствовал Ямадзаки. Все же верно говорил отец, повесившийся после многочисленных неудачных попыток на шлагбауме стоянки “Каждое Ваше Мгновение”: – Терпение и ясность желания – залог успеха любого дела. Ямадзаки вступил в жизнь, вооруженным необычным талантом разрушать постройки любых размеров и форм. Он безошибочно определял место, по которому необходимо было ударить, чтобы строение аккуратно сложилось без лишнего шума и пыли. Еще ребенком он отточил свое умение на домах соседей. Когда по местному каналу заговорили о таинственных подземных толчках, миновать которые подозрительным образом удавалось лишь жилищу его родителей, семье пришлось спешно переезжать к деду в Токио. Время шло. Он закончил университет и был принят на работу в архитектурное бюро. Почудилось, что наконец-то он занял свое место в сотах мегаполиса. Его весьма ценили и даже один раз позволили самостоятельно спроектировать заказ. Однако все это время душа тосковала о другом. В конце концов, после многолетнего воздержания, в обеденный перерыв с помощью нехитрых технических приспособлений он нанес удар по миниатюрному зданию бюро, стены которого плавно прижали к земле пятерых сослуживцев. С демоническим восторгом наблюдал Ямадзаки за контуженными коллегами, выкарабкивающимися из-под обломков. В тот же день в выцветшем плаще отца, который по вине химчистки доставили с многомесячным опозданием, он обнаружил, бережно сложенную в фуросики пачку лотерейных билетов, потерю которых как раз и не смог пережить безвременно ушедший. Когда выяснилось, что общая сумма выигрыша по ним составила 300 миллионов иен, то не понять чувств родителя было нельзя. Жене, которую Ямадзаки обрёл через брачное агенство дальних родственников, он, разумеется, ничего про выигрыш рассказывать не стал, лишь уведомил, что открывает собственное дело, а рабочий кабинет оборудует дома в двенадцатиметровой комнате, где в ожидании встречи с многочисленными предками порядком притомилась теща-инвалид. Без единого сожаления теща была отправлена в дом престарелых, а назревавшие протесты жены чудесным образом прекратились после значительного увеличения домашнего бюджета. Часть лотерейных денег Ямадзаки вложил в акции и обеспечил себе таким образом постоянный доход. С исчезновением проблемы хлеба насущного и с появлением уймы свободного времени на горизонте замаячили новые и поначалу пугающие мысли глобального масштаба. Их завораживающий размах потребовал современного подхода, и Ямадзаки завел блог, который полностью посвятил поиску правильного ухода из жизни. Во-первых, жить так долго и в таком состоянии, как его теща, он не желал. Временами ему казалось, что старуха – ровесница Мурасаки Сикибу, если не сама писательница, загадочно пропавшая без вести. И это какая-то зловещая семейная тайна, которую старая карга пытается скрыть за своей беззубой улыбкой. Но главное – ему до смерти опостылела собственная жизнь, омраченная перманентным непониманием окружающими его экзистенциальной сущности. "Либо этот мир нереален, либо нереален я", – категоричность такого суждения пришла с осмыслением настоящего значения собственного таланта разрушителя. "Раз мне даны такие способности, значит, что-то не так с этими людьми. Выходит, я должен им на это указать." Умозаключения он завершил железным доводом: "да и к тому же, разрушать – куда веселее, чем строить!" И Ямадзаки с болезненным рвением стал желать подвига. Себя после подвига в разрушенном им же мире он уже не видел. В конце концов, его контрольная задача – развалить, а не создавать заново. В блоге Ямадзаки рассуждал о возможных вариантах: одному или нет, уход под воду вместе с парком Диснейленд или вызов извержения Фудзи, уничтожение многострадального рыбного рынка Тоёсу или ритуальный прыжок с поясом шахида под колеса автобуса с бесчисленными конкурентками любимой группы "Утренние дочурки". Однажды он даже посетил с инспекцией легендарный район Аокигахара, где, как и следовало ожидать, благополучно заблудился и поочередно лишился компаса, часов, телефона, продуктов и спального мешка. Только отчаянно голося на всю округу, он смог спастись от голодной, одинокой и совсем не почетной смерти. Группа случайных прохожих, приехавшая на сеанс трансцендентального спиритизма, с угрюмым видом приняло изголодавшееся, но все еще пухлое тело Ямадзаки. Спутав таким образом карты увлеченным людям, Ямадзаки выжил и был выведен на трассу. Там спасители, не меняя угрюмости на лицах, его и оставили, напоследок услужливо снабдив мелочью и бутылкой воды. Сами же резво ретировались в лес, вероятно, чтобы довести прерванный процесс до конца. После этого курьёза Ямадзаки зарёкся ездить в Аокигахара, но определил мистический район в название блога, сохранив за ним лишь образное значение. Обо всём этом он сообщил самому себе и удовлетворенно лайкнул. В результате на том этапе место проведение подвига оставалось все еще туманным. Никак не приходил в голову и сам подвиг. То есть, что это будет за мероприятие, было очевидно, но совсем не очевидной казалась идеологическая подоплёка. Когда в очередной раз обострились отношения с Китаем, Ямадзаки засобирался было на острова Сэнкаку. Однако визит пришлось отменить по банальной причине отсутствия необходимого транспортного средства. Счастливые владельцы такового, к которым настойчиво обращался Ямадзаки, к его искреннему изумлению решительно отказывались плыть в места чрезвычайного скопления китайских авианосцев. Для приобретения собственного средства, а главное – получения прав на управление, требовалось время. Момент рисковал быть упущенным, и резонанс был бы совсем не тот. Когда скупое вдохновение нарисовало перспективу вручения жесткого ответа Международному Олимпийскому Комитету на потенциальный отказ от проведения Олимпиады в Токио, ребром встал вопрос выезда из страны. Это было как раз то, чего он категорически не желал. Поездка за границу для него была сродни посещению другой галактики. Он не представлял, как можно сориентироваться там, где никто не говорил по-японски. Да и было бы неосмотрительно полагаться только на переводчика, который, безусловно, внесёт неприемлемую отсебятину в его последнее послание к современникам и потомкам. Станет ли вообще кто-то в той галактике разбираться с мёртвым телом азиата, да еще искать какой-то смысл в его смерти? В общем, в загранице уверенности не было никакой. Устав безрезультатно метаться от одной идеи к другой, он на время дистанцировался от всех задач и посвятил себя тайному увлечению. На самом деле у него их было два: побольше и поменьше. После утренней медитации, создавая у жены, а главное, у соседей, видимость рабочих встреч, Ямадзаки шёл к ближайшей станции линии Одакю и садился на экспресс. Сойдя на следующей остановке, он мчался вприпрыжку к своему увлечению поменьше – в игровой центр Пачинко, где, сжимая в руках оберег с изображением божества-покровителя союза демонтажников северо-западного Сикоку и проектировщиков южного Хонсю, проигрывал или выигрывал от десяти до двадцати тысяч иен. Наигравшись всласть, он отдавался своему главному увлечению. Вечером в час пик он вбуривался в переполненную электричку, чтобы, щупая в толпе женские части тела, дать воображению новую пищу для развития. К девяти часам усталый, но удовлетворённый Ямадзаки возвращался домой. Ровно через полгода мирные будни были вероломно нарушены. Тот дождливый день не задался с самого начала. Поутру Ямадзаки был сбит каким-то не по-японски долговязым велосипедистом. Но больше поразило Ямадзаки то, что обидчик даже не остановился и не извинился перед ним. Что-то невероятное для старой, доброй Японии! При падении он ушиб руку и разбил мобильный телефон. К счастью, это произошло перед входом в Пачинко, потому Ямадзаки с чистой совестью обвинил владельцев заведения в недостаточной организации безопасности посетителей. Подобрав в голосе необходимое сочетание беззаветной обиды и затаённой страсти, он завопил так неприлично, что работники центра усадили его за новый автомат, который планировали открыть только на следующий день, и, на всякий случай переоценив степень опасности, вручили пригласительные билеты на творческую встречу с героями популярных мультфильмов для взрослых. Впрочем, основной кошмар поджидал Ямадзаки в электричке. Когда он, как обычно, запустил руку в женские прелести случайной соседки и зажмурился в предвкушении сладких преступных фантазий, кто-то схватил его за ушибленную хамоватым велосипедистом конечность и уверенным в своей правоте тоном прогремел на весь вагон: – Son of a bitch! На смену неподдельному возмущению Ямадзаки пришла жуткая мысль о том, что совершить подвиг в этой жизни, похоже, уже не суждено. Он увидел перед собой полное тупой ненависти лицо тучной белой девицы, которая твёрдо сжимала его больное запястье. Ямадзаки справедливо искал поддержки у жертвы, которая со смесью смущения и вины уставилась в пол. Когда показалось, что от невыносимой боли сознание покинет его, открылись двери. Толпа равнодушно выплюнула на платформу Ямадзаки и сцепившуюся с ним иностранку. Девица упорно не отпускала его, балансируя между потоками пассажиров. Корчась от боли, Ямадзаки рухнул на колени. Электричка тронулась, и в окошке вагона промелькнуло лицо стыдливо кланяющейся соседки. Отъезд поезда недвусмысленно намекал на спасение. В то же самое мгновение и до девицы дошла вся бессмысленность задержания преступника без свидетелей и жертвы. Она с досадой в голосе сотрясла не только воздух, но и, как припоминал позже Ямадзаки, всю платформу: – Look what you’ve done to your women. They’re afraid of you. Bustards! И на прощание, что есть силы, скрутила его запястье. Ямадзаки благодарно лишился сознания. Полностью оно к нему вернулось уже в больничной палате, где он был приятно удивлён объяснению дежурного врача о том, что он упал в обморок в электричке, а внимательная австралийская девушка вытащила его на себе и передала работникам вокзала, которые и вызвали медиков, и вот он здесь. Ему наложили на руку гипс и с поклонами отправили восвояси. После этого инцидента Ямадзаки пришлось скорректировать свое расписание. Медитировать он стал еще усерднее. Ямадзаки не стал отказывать себе в увлечении поменьше, но вот нашаривание руками в поездах он заменил поездками к морю. Для этого на Акихабаре была приобретена камера, позволяющая просматривать тела через мокрые плавательные костюмы. Он чувствовал, что отдаляется от настоящего искусства к имитации, но образ карающей белой девы прочно застрял в его памяти. Снова потянулись спокойные трудовые будни. С завершением пляжного сезона Ямадзаки переместился в аква-комплексы. Так прошел еще год. Когда показалось, что рутина затягивает, а подвиг всей жизни все еще не определён, Ямадзаки со знанием дела был избит. На этот раз уже группой дев. Одетый в джинсовый комбинезон, рубашку с длинными рукавами, черные громоздкие солдатские ботинки и плащ-палатку, Ямадзаки мог бы и не привлечь к себе внимание в сорокоградусную жару на пляже Эносима. Но его неестественно активное жонглирование фотоаппаратом быстро нашло живой отклик у купающихся бразилианок, приехавших на соревнования по одной из версий карате. И он опять потерял сознание. На этот раз последствия были значительно тяжелее. Ямадзаки очень долго не мог ни двигаться, ни говорить, ни думать. Раньше всех чувств на него снизошло озарение о неслучайности опыта общения с иностранцами. Все эти события неминуемым образом должны были отразиться на сути подвига, очертания которого пестрыми красками стали прорисовываться в его покалеченной голове. С окончательным вариантом он определился, когда вначале далекий американский, а потом очень близкий и родной, экономический кризис превратил его акции в дырку от пятийеновой монеты. Оставалось только выбрать подходящее место для совершения подвига. И вот сегодня на заре, в день 23 декабря, вынося пакеты с мусором, Ямадзаки словно прозрел: ведь место находилось всего в нескольких метрах от его дома. Успешно преодолев испытание русской зрелой женщиной, последующие часы он провел в собственном блоге, где пошагово проработал план действий. Склонив голову в сторону невидимой Фудзи, Ямадзаки еще раз повторил слова отца: – Терпение и ясность желания – залог успеха любого дела. 2 – Ты, наверное, сумасшедший? Крисмас в Японии? Да они же все там буддисты, – недоумевал женский голос из динамика телефона. – Они здесь не только буддисты, но и синтоисты, – уточнил Тейм, выходя из туалета. – Евреи в Японии? Как? Когда же они успели? – искренне поразились в трубке. – Кристина, синтоизм. Не путай с сионизмом. Несмотря на то, что у них здесь двадцать миллионов богов, божков, духов, душков во главе с той, что является бабкой первого императора, нет ни одного, кто бы отвечал за евреев. – Неустроенность евреев в Японии…Хм, не является ли это первым признаком гуманитарной катастрофы? – Тебе и карты в руки. Через вашу организацию необходимо в экстренном порядке поставить в известность Всемирный еврейский конгресс! А то вы там мышей совсем не ловите. – А ведь верно!..И все же странно другое: у японцев что же, нет своих праздников? Зачем они справляют Крисмас? Что они этим хотят сказать? А где они это делают? В храмах? Или у них есть специальная рождественская синагога для…как их там? …синтоистов? А в синагоге раздают кошерные рождественские суши? – Разумеется! Под пение ханукальных песен! – Ого! Выходит, у японцев есть собственная культура Крисмас-песен и плясок? – Кстати, правильно говорить по-японски Крисмасу, – уточнил Тейм и протянул последнее «у», – Япония – это другая планета. Я тебе говорил, что японцы – это не люди. – Да ладно! Не говори мне, что они… – Инопланетяне. Все до единого. – Я так и знала! У нас с японцами вообще никто не заговаривает, их стараются не тревожить лишний раз. Сидят тихо-тихо, ботинки снимут, ножки подогнут и смеются в платочек с таким видом, будто знают про всех что-то очень важное. – Недавно об этом открыто оповестила весь мир жена премьер-министра. Так и сказала: не вижу смысла больше это скрывать, но мой муж пришелец. Самое поразительное, что никто здесь этому не удивился, – Тейм включил телевизор. На экране показывали празднично украшенный район Гинза. Камера плавно перемещалась по рождественской елке у бутика Микимото. – Ага, то есть это уже не секрет. А у нас в организации целый отдел по изучению контактов с инопланетянами создали. Правда, никто не знает, чем они там заняты. Может, их направить?! Подсказать?! Тем не менее, эти инопланетяне делают неплохие автомобили и электронику для землян, – размышляла Кристина. – Так вот это-то как раз и не странно, – Тейм подкурил сигарету. – И все равно мне непонятно, почему они справляют Крисмас? То есть Крисмасу. – Другая вселенная. Загадка на загадке. Никто толком не может объяснить, почему самый популярный вид спорта у японцев бейсбол? Почему женщины носят обувь на пару размеров больше? И почему справляют свадьбы во фраках и платьях согласно католическому ритуалу? Кста-ти, – протянул Тейм, – У меня сегодня подработка на такой свадьбе. – Я что-то упустила, или Комиссия по поощрению добродетели разрешила саудитам проводить христианские мероприятия? А у тебя уже есть именная митра? – У меня нет. Но, думаю, есть у Криса, он там главный. – А Крис – это кто? – Это парень из Фиджи, я тебе уже рассказывал. Ну, друг Альберто. – То есть свадебную церемонию в католическом храме проводит чернокожий мужчина с Фиджи неизвестного вероисповедания и мусульманин? – И ты забыла еще одно – "друг Альберто". Противоположный конец линии на некоторое время ушел в интеллектуальный ступор. – То есть, ты хочешь сказать, его близкий друг?! – Как Джуд и Виллем, – усмехнулся Тейм. – Какая прелесть! И как это японцам? – От заказов нет отбоя! Вот я тебе и говорю, что они особые. Они не только не стали разбираться в базовых конфликтах религий, но решили в принципе не утомлять себя какими бы то ни было стереотипами. – Мудро…Хотя…и инопланетяне… – Кристина опять взяла тайм-аут. – Алло? Ты меня слышишь? Вернись, а то я буду думать, что ты тоже стала японкой. Глубокомысленно молчишь, будто уже знаешь все про всех. Пусть даже и работаешь в "мировом правительстве", – Тейм размотал полотенце вокруг пояса. Оставшись абсолютно голым, он достал из шкафа костюм, снял с вешалки брюки и аккуратно разложил их на кровати. Вернее, кровати-то как раз в его комнате не было. Вся мебель состояла из металлического книжного шкафа, стола, стула, телевизора с подставкой и небольшого холодильника, вмонтированного в шкаф с одеждой. Пол был устлан циновкой татами, и только в том месте, где начиналась крошечная прихожая, торчал кусок линолеума. Пара компьютеров, принтер и настольная лампа с абажуром в форме женской груди поделили между собой всю площадь стола. Окна были наглухо затянуты темно-синими шторами. Тейм поставил утюг рядом с брюками на татами в том месте, где еще недавно спал. В ожидании, пока нагреется утюг, он уставился в телевизор. Передавали праздничную трансляцию из императорского дворца. – После всего сказанного просто глупо отказываться от посещения другой цивилизации. Особенно если знаешь, что для этого не надо проходить специальные тренировки на космодроме, – вернулась в разговор Кристина, – Вот только я не знаю, даст ли мне босс выходной перед поездкой в Корею. Там опять совещание, и мне необходимо быть раньше всех. Пока подготовить материалы, то да сё. Это же его Родина, сам понимаешь. – А ты знаешь, что именно сегодня день рождения императора? Это того, который внук самой главной богини. Сегодня у него, а послезавтра у Христа, – произнес со значением Тейм, не отрывая взгляда от телевизора. На экране показывали императорскую семью, приветствующую толпу с балкончика дворца. – Это что же, у матери были такие долгие роды? У нас был доклад, что в какой-то из африканских стран женщина родила пятерых в течение трех дней. Выходит, что и у таких далеких по сути богов общая биологическая мать, – призадумалась Кристина. – Я про мать ничего такого не говорил. Я говорил про бабку и просто совместил факты рождения двух божеств, – Тейм плюнул на утюг, но тот никак не отреагировал. – Интересно, если Христа распяли, то как почетнее уйти из жизни японскому аналогу? Может, харакири? – Может и харакири. Хотя императорам нельзя. Им, максимум, яд можно предложить. А харакири вообще-то великая честь. И участвовать в этом шоу положено двоим: непосредственно герой – тот, кто заканчивает жизнь, и для помощи – его лучший друг. Пока герой вспарывает небольшим ножом себе живот и сосредоточен на сборе вываливающихся кишок, лучший друг, занимаясь созерцанием, стоит за спиной героя с длинным мечом и ждет своего часа. И вот, когда уже герой подустал, перебирая собственные внутренности, лучший друг спешит на помощь и перерубает голову героя в районе шеи. Бац! – Тейм ударил ребром ладони по татами. Утюг тут же перевернулся, едва не задев ногу, – Черт возьми! – От резкого движения пепел свалился на внутреннюю часть бедра, спалив волосы аккуратной восьмёркой. – Шармута! – Любопытно, в аналогичной ситуации с Иисусом кто бы мог по-дружески перерубить ему голову? – продолжала увлеченно исследовать вопрос Кристина, не замечая ругательств на другом конце. – Думаю, это уместнее рассмотреть поближе к Пасхе. Не успело божество родиться, а ты ему уже друзей-убийц подыскиваешь, – Тейм поставил утюг на место и проверил остальные части своего волосатого и чуть одутловатого тела. – Да, как мы еще мало знаем о жизни наших богов, об их рождении и смерти, – посетовала Кристина. – Настало время для всеобщего ликбеза на международном уровне! Япония – страна, которая к Крисмасу имеет самое непосредственное отношение. Не удивлюсь, если выяснится, что Рождество каким-то образом вообще исконный японский праздник, – Тейм вернул разговор к прежней теме и закурил еще одну сигарету. В телевизоре камера следила за снующими по улицам Санта Клаусами и выхватывала сверкающие всеми цветами радуги электрические иллюминации. – Поверь мне, что Токио в это время ничем не отличается от Нью-Йорка. На мой взгляд, неоновое оформление здесь даже лучше. Ну, а когда перед буддийскими храмами ты увидишь рождественские елки, ты окончательно поймешь размах празднования и степень вовлеченности в процесс различных концессий. Крисмасу – это больше, чем общенациональный праздник, это даже стиль жизни! – подытожил Тейм и начал гладить брюки. – Монахи с елками – это, пожалуй, привлекательно! – Ну и мой последний козырь – у нас будет самая крутая рождественская вечеринка! Кстати, а почему бы нам не перейти на скайп?! Я бы тебе показал… – То, что ты мне собираешься показать на самом деле, я знаю. Наверное, опять голый со мной разговариваешь. Да и мне тоже надо бежать. Я еще не купила подарки родителям. Попробую уговорить босса дать мне отгул. После того, как я ему передам хотя бы частично твой рассказ, думаю, у меня появится шанс заскочить к тебе на денёк. Были бы только билеты. Да и нам давно пора кое-что обсудить, – неожиданно серьезным тоном заключила Кристина. Тейм отложил утюг. Выпустив изо рта дым, он всем телом подался к динамику. Стараясь сдержать волнение в голосе, он произнёс: – Не забудь те сережки, что я тебе подарил на день рождения, – и чуть поразмыслив, добавил, – Билеты будут, не сомневайся. Никому не придет в голову ехать в это время сюда. Никто на самом деле даже не представляет, что здесь может происходить на Рождество. Доверься мне, дорогая, и ты точно никогда не забудешь этот Крисмас. – Крисмасу! Last Christmasu, – пропела Кристина, – Да, про сережки я уже думала. Ну, ладно, пока! Тейм удовлетворенно выдохнул. Не успел он схватиться за утюг, как раздался еще один звонок. Увидев на экране имя звонящего, Тейм с неохотой поднёс трубку к уху. – Да, как и договорились. 25-го в полдень. 3 Токио. Столица Востока! Город – легенда! Город – загадка! Когда-то его девичьей фамилией была Эдо. Тогда он, конечно, был женщиной! Женщиной, которая могла быть уверенной в себе и ранимой, независимой и беспомощной, страстной и целомудренной, но всегда изящной и окутанной мистическим флёром. Раскинувшаяся вдоль Токийского залива, она ждала своего мужчину, смотрела вдаль и тосковала. Угощала многих, кружила голову великим, но в главном не открывалась никому. Те далёкие времена улетели безвозвратно. Давно уж нет ни деревянных чайных домиков, ни горбатых мостиков, ни грациозных усадьб вельмож, ни впитавших мудрость веков храмов. Не промелькнёт торопящаяся на свидание майко. Почтенный купец не будет торговаться с мальчишкой-рикшей. Дружное семейство не выйдет на прогулку по Гинзе в кимоно. Да и навсегда исчезла главная часть города – сама Гинза. Нет той, что волновала и зеленого юнца, и истинного аристократа. Нет той, что не оставляла равнодушным ни избалованного иностранца, ни горделивого жителя Киото. Пропала подростковая, кокетливая грудь, а с ней и чуткая душа женщины. Произошло необратимое – город сменил пол. На том же месте выросла совсем другая особь. Город – мужчина! Резкий, грубый и надменный. Грудь ампутировали, подсадили чужую душу, а чтобы скрыть подмену, ей оставили тоже имя – Гинза. Но хирург фатально ошибся! Сперва, не угадав с местом трансплантации. А потом, наполнив душевный вакуум железобетоном. Не зная добродетели, город-мужчина стал размножаться, подобно альфа самцу. Увеличивая площадь, он сгребал под себя соседние городки, безропотные горы и даже ошеломленный беззастенчивой наглостью залив. Деспот усмирил негодующих и создал новый порядок. Сверяясь по одному «Сэйко», чиновники бежали трудиться в Нагатачо и Касумигасэки, бизнесмены неслись в Маруноучи и Акасака. Домохозяйки стройными рядами сметали с полок уцененные в единый час товары. Даже туристы стекались к обеим телевизионным башням, чтобы сфотографировать их с одних и тех же сторон, исключительно в указанное время. Смешав в выходные всех вместе в одну бесформенную массу, тиран направлял толпы народа принимать ванны в одни и те же термальные источники. Настоявшись всласть в очередях, с чувством сопричастности довольные токийцы укладывались потчевать. А та, что когда-то была душой, уже к половине десятого вечера тонула во мраке. Лишь доверившийся путеводителю-обманщику незадачливый путешественник, попав вечером на Гинзу, в изумлении недоумевал: – Люди, вы где? Порядок – это то, чего не знало лишь одно место в Токио – общежитие иностранных студентов Сосигая. Общежитие само по себе располагает к разного рода беспорядкам, что говорить о том, в котором проживает молодёжь из полусотни стран мира. Беспорядки в Сосигая делились на организованные и спонтанные. К организованным относились ежемесячные культурно-спортивные мероприятия, призванные знакомить студентов друг с другом и расширять культурный обмен. Не нужно даже говорить, что этнические различия между организаторами и участниками нередко приводили к тому, что мероприятие выходило из-под контроля и заканчивалось взаимным обогащением идиоматическими выражениями и рукоприкладством. С другой стороны, тяга к пресловутому культурному обмену становилась первопричиной спонтанных беспорядков совершенно иного характера. Каждый вечер в поисках точек соприкосновения, да и просто из любопытства колоритные резиденты заполняли кафетерию первого этажа. Без долгих предисловий кафетерия вспыхивала, призывно гудела, участливо дымила, оптимистично разрушалась, чтобы к утру снова воскреснуть птицей феникс. Когда собирались китайцы – самая многочисленная диаспора, – кафетерия визжала на разные тона цикадами и сверчками, заливая округу парфюмом пережаренной сельди. Китайцы моментально заполняли все уголки помещения и так же быстро пропадали, оставляя после себя горы мусора. Восстанавливая на следующий день привычную чистоту, обычно немногословные уборщицы всегда находили из своего небогатого словарного запаса по-особенному красноречивые фразы. Во время оккупации кафетерии сборной командой индонезийцев, филиппинцев, малайцев и тайцев невозможно было скрыться от букета из острых пряностей, кока-колы и пива. Армада самых активных жителей общежития – латиноамериканцев – покрывала кафетерию сексуальными флюидами. Недвусмысленные разговоры, обильно приправленные кашасом, кайпириньей и ромом, как правило, заканчивались жаркими объятиями в комнатах. Если китайская диаспора всегда держалась отстраненно, то остальные группы с помощью усилий связующих единиц то и дело сливались друг с другом. Венцом беспорядков в общежитии являлись дискотеки, проводимые под патронажем президента ассоциации студентов. Ежегодное количество дискотек никогда не превышало двенадцати, но каждый новый президент, сохраняя традиционные новогодние и рождественские, скрупулёзно отбирал оригинальные поводы. Поэтому в разное время всё общежитие отмечало и День начала Протектората Кромвеля, и День рождения Хайли Силассие, последнего императора Эфиопии, и День падения вавилонской башни, и День высадки на Солнце первого северо-корейского космонавта. Специально приглашённые DJ-и со всего мира своей музыкой разрывали танцпол. На зов чужеродной, но беспрецедентно обаятельной вседозволенности к воротам общежития стягивалась столичная молодёжь. Вот тогда-то и случались настоящие оргии с глубоким проникновением одной культуры в другую. Позиция администрации общежития была совершенно внятной и логичной: пока все без жертв и широкого общественного резонанса, пускай себе развлекаются. Ведь в конце концов этих студентов пригласило правительство, которое к тому же платит им стипендии. С точки зрения успеваемости прицепиться было не к чему. Абсолютное большинство училось прилежно, оставляя существенно позади местных студентов. У себя на родине многие резиденты принадлежали к элите. Следовательно, в совсем недалеком будущем они – политические, финансовые или поп-культурные лидеры своих государств. На всякий случай по периметру всего комплекса всё же были установлены камеры, и всегда можно было составить красочное представление о происходящем. Да и неизвестно, когда может пригодится пленка с будущим культурным атташе, вдрызг пьяным, раскусывающим пополам экстази. В вопросе времяпрепровождения студентов самым осведомленным человеком в администрации была заместитель директора Асо. Именно она занималась систематизацией всех беспорядков. Для Асо, которая шесть лет своей бурной молодости провела в Лос-Анжелесе, обязательный просмотр пленок с видеокамер был одновременно и ностальгическим, и затягивающим как ситком «Californication». Испытавшая на себе все искушения заграничной жизни, Асо прекрасно понимала, что полная правда о буднях общежития может оставить неизгладимый след в мировоззрении, а главное, в здоровье ортодоксального директора Нива. Поэтому во время доклада Асо обычно избегала подробностей и ограничивалась односложной фразой: «все прошло нормально, жалоб нет». Кассеты аккуратно подписывались и передавались в специальное хранилище подведомственного министерства. Все было гладко вплоть до ноября, когда директор Нива вместо кассеты с кино-эпопеей "Горькая жизнь мужчин" по ошибке включил видео-отчет о дискотеке на Хеллоуин, который Асо еще не успела отослать. Надо заметить, что ничего необычного для такого рода мероприятий в отчете не было. Так, всё как всегда. Но привычное чувство защищенности уже с первых секунд просмотра безвозвратно покинуло Нива. При виде вампира, выкачивающего шприцем красную жидкость изо рта обездвиженного разносчика пиццы, к горлу директора подступил вполне объяснимый комок. Когда бесполая личность с осиновым колом в башке с помощью переносной теплицы и папиросной бумаги стала предлагать желающим косяки, он убежденно уговаривал себя, что интерьер съемок лишь гипотетически напоминает кафетерию и главный коридор. Словно в ответ, перед ним предстали две жирные девицы, увлеченно облизывающие телеса друг дружки обильной слюной. Они то и дело заваливались на стенд с объявлением, которое от имени администрации настойчиво призывало студентов вносить плату за аренду комнат в последний рабочий день месяца, а не тогда, когда им вздумается. Нива, хотя все еще и продолжал сопротивляться очевидному, с тревогой отметил у себя обильное потоотделение, повышение давления и начальные признаки тика лица. В следующей душераздирающей сцене девочка-подросток молила о пощаде, стоя на коленях перед рыжим громилой, стегающим её плетями по спине и поливающим кровоподтеки шотландским скотчем. Однако перипетии маленькой трагедии прошли мимо Нива. Его внимание было целиком и полностью приковано к двери на заднем плане, где в такт каждому удару насильника предательски раскачивалась табличка с его именем, фамилией и должностью. Директор, вопреки многолетней привычке, задумался: а вдруг узнают о происходящем и ему придется объяснять налогоплательщикам, на что тратятся их деньги? Привычки, как известно, в почтительном возрасте не меняют. Это и стало его роковой ошибкой. Тик уже хозяйничал по всему лицу. Откуда не возьмись, накатило кислородное голодание. В висках застучал незнакомый молотобоец. Когда же сквозь опустившуюся пелену глаз замелькали кадры, на которых готы разбрасывали белый порошок на танцующих, и те ловили его, возбужденно втягивая ноздрями, весь мир вокруг Нива почтительно замер. Легкие окончательно прекратили качать воздух. Кровь остановилась в сомнении: а не повернуть ли в обратную сторону, сколько можно в одну и ту же? Время прекратило свое существование. В следующий миг со стальным скрежетом все тело разбил паралич. Пытаясь наверстать упущенное, на невыносимые скорости подскочил пульс. Кровь бурным потоком хлынула по всем направлениям, и сердце благородно разорвалось. Мир навсегда потерял уникальную личность, а общежитие осталось без своего главы. Последнее со всех точек зрения было крайне опасно. Министерство в спешном порядке принялось искать подходящую замену. 4 – Опять какой-то задрот в маске спрятался в соседней кабинке, пока я мылась. Слышу, кто-то кряхтит и копошится. Выхожу, а он пулей вон из душевой. Да не смотрите так! Делайте же что-нибудь в конце концов! Я не могу так больше! – Изабелла, прикрывая дородное, маргариново-шоколадное тело халатом, в функциональной адекватности которого сомневалось всё общежитие, и с мокрым полотенцем на голове истерично отчитывала охранника Сиода. Знала бы она, что он сам уже давно не может так больше! Всю сознательную жизнь Сиода проработал регулировщиком на строительстве дорог и сопутствующих ремонтных работах. С помощью мигающей палки он управлял потоками людей и машин. Все, что он умел делать, – это приносить извинения за неудобства и показывать обходную дорогу. На девятом десятке жизнь подвела его к порогу общежития, где он начал подрабатывать охранником. Нельзя сказать, что работа была сложная, вовсе нет. Сиода с напарником проверял, закрыты ли на ночь наружные двери и окна в коридорах, обходил территорию парка вокруг общежития, а на выходных в отсутствии администрации сдавал жильцам в аренду утюги и велосипеды. Обязанности были элементарны, но все равно каждый день на новой работе он приравнивал к выходу в открытый космос. Если на обходных дорогах и у строек риск усомниться в его профессиональных навыках был сведён к нулю, то в общежитии он постоянно ощущал себя подопытным кроликом с подведенным к мозгу электрическим разрядом. Всякий раз ещё перед тем, как вступить в контакт с кем-нибудь из постояльцев, он уже конвульсивно трепетал. Большинство не говорило по-японски вообще, а те, кто говорил, в категоричной форме требовали от него каких-то действий сверх обязанностей. Он стал шарахаться от этих людей как от диких зверей, когда на одной из вечеринок мексиканцы дали ему понюхать бутылку со смердящей жидкостью, в которой утонула змея, а русские под видом обязательного “родникового чая”, подающегося к бутерброду с черной икрой, насильно влили внутрь медицинский спирт. Напарник еле успел его спасти, вовремя вызвав неотложку. Врач скорой с суетливо-разочарованным видом сообщил, что старику несказанно повезло, ведь в крови обычного японца фермент, растворяющий алкоголь, практически отсутствует, и если бы не своевременная медицинская помощь, неизвестно, сколько бы времени потребовалось, чтобы вывести весь алкоголь из тела. Да и вообще, поразительно, уже совсем безразлично заключил доктор, как такая доза чистейшего спирта заживо не сожгла его изнутри. Но тяжелее физических страданий оказалась травма душевная. Сиода утратил еще остававшееся после стольких лет активной деятельности, жизнелюбие, а главное, – веру в человечество. Теперь он старался избегать всяческого общения, а если это по каким-то причинам не удавалось, то в упоении собственным унижением извинялся заранее за все и за всех сразу. Так он поступил и в этот раз. – Извините, пожалуйста, но сегодня выходной, и в офисе никого из администрации нет. Простите великодушно. Я обязательно передам вашу жалобу, – Сиода после каждого предложения с чувством кланялся, а рука автоматически показывала в сторону, как бы предлагая объехать его. Причем предложенное направление проходило строго через туалетную комнату. – Теперь-то само собой, что передадите. Но почему сейчас ничего нельзя сделать? Например, вызвать полицию, позвонить домой вашим ответственным людям? – настаивала Изабелла, воинственно выставив вперед без того выдающуюся из халата грудь и игнорируя хаотичные движения охранника руками. – Извините, но нам не положено звонить домой. А полицию мы можем вызвать только в самом экстренном случае. Простите, – Сиода поклонился еще трижды, достал из кармана памятку-инструкцию и сверился с ней, – Да, только в экстренных случаях. Здесь так и написано. Извините. – А это что же, по-вашему, – не экстренный случай? – взревела негритянка, – Общежитие находится в непрекращающейся осаде, организованной группой тихих извращенцев, и это будничная ситуация? – Но ведь вы сами говорите, что они безобидные, – попробовал было защищаться Сиода, но понял, что совершил ошибку. – Да вы понимаете, что говорите? – охраннику показалось, что грудь негритянки живет отдельной от владелицы жизнью – уж больно непривычными казались амплитуда и высота волнообразных колебаний этой структуры. Земля стала уходить из-под его ног, когда к устрашающему зрелищу подключились нарастающие вибрации растянувшихся на необъятную ширину ошеломительных бёдер африканки. Нет, еще одной травмы ему было не пережить! Сиода испуганно попятился назад и запер за собой дверь офиса на замок. Почувствовав себя в безопасности, уже через окно он предложил: – Извините, я могу вызвать только президента ассоциации студентов общежития. Если он соизволит спуститься, конечно. Простите, – Сиода уже кланялся с телефонной трубкой в руках. – Да делайте же что-нибудь! – Изабелла нервно расхаживала по коридору, когда увидела Тейма с Крисом. – Это ужасно! – Изабелла со всей мощью бросилась с места в карьер. Крис предусмотрительно затормозил в отдалении от надвигающегося удара. – Неужели опять невидимые поклонники застали тебя врасплох во время омовения божественного тела? – улыбаясь хитрыми глазами, раскрыл объятия Тейм. – Смейся, смейся. Тебе смешно. Хотела бы я поглядеть на тебя, когда какая-то маньячка подглядывала бы за тобой, – Изабелла и Тейм, стукнувшись животами, расцеловались. – Боже мой, и что они нашли в ней? – тихо, но так, чтобы быть услышанным, прокомментировал Крис. – То, чего у тебя нет! – Изабелла прожгла взглядом Криса. – Я одного не понимаю, почему геи в этой стране живут, как у Христа за пазухой? У них какой-то мандат неприкосновенности? – В этой стране ты не всегда сможешь точно определить пол твоего партнера. А в тебе ярко выраженное женское начало. Настолько яркое, что с одной стороны, они не могут пройти мимо, а с другой, – могут наблюдать за тобой только издалека, благоговея как перед африканской богиней, – Тейм от души рассмеялся и убрал нависший над ним конец капающего полотенца. – Да, не родился еще такой японец, который к тебе так запросто подойдет и предложит что-нибудь. Ты вообще для них инопланетянка со всеми своими вот такими началами. Я не удивлюсь, если они думают, что твое главное начало у тебя не вдоль, а поперек. Вот и присматриваются, – пламенно жестикулируя, Крис перевел взгляд с Изабеллы на входящего в здание Альберто и возбужденно побежал к нему навстречу. Оба маленького роста Крис и Альберто выглядели абсолютными противоположностями. Крис – темнокожий уроженец Фиджи с мягкими чертами лица, короткими черными волосами, в повседневной жизни предпочитал одеваться в классические цвета. Черные обтягивающие шелковые брюки, такого же цвета шелковая рубашка с рюшами, поверх короткое ослепительно снежное кашемировое пальто, на голове белая кепи, а на ногах черно-белые сникерсы. Альберто был одет в синего цвета с напылением спортивную куртку, ярко-оранжевые джинсы с леопардовым ремнем и золотистые дутыши. Глубоко посаженные зеленые глаза, нос с горбинкой и обесцвеченные стоячие волосы португальца окончательно формировали образ вертлявого попугайчика. Их поцелуй и объятия длились дольше обычного. Альберто изумленно посмотрел на друга: – Никак кто-то тебя обидел? – Она! – взвизгнул Крис и показал на Изабеллу. – Её никто не трахает. Даже добрые японские извращенцы подглядывают за ней только издалека. Вот она и обвиняет в этом всех, кроме себя. – Заткнись, маленькая гадюка. Ну что там? – уже обратившись к затихшему охраннику взревела Изабелла. – Что-нибудь произойдет? – Президент сказал, что он спускается, – с очередным поклоном произнес Сиода, закрыл окно и задернул занавеску. Судя по странным колебаниям занавески, и за ней он не прекращал кланяться. – Изабелла, оставь ты бедного дедушку в покое, он ничего не сможет самостоятельно сделать. Вот спустится Дима и считай, твои проблемы решены. Удивляюсь, как ты раньше к нему не обратилась, – Тейм приобнял Изабеллу еще раз. – Ага, как же! К нему просто так не подберешься, – пожаловалась Изабелла и потрепала Тейма за волосы, – не то, что к тебе. – Ты преувеличиваешь. Крис, мы идём? – Дорогой, напомни мне, что я должен поправить маску Тейма. Никак не могу схватить форму его потрясающих мочек, – Альберто провел пальцем воображаемую линию, – Так, позвольте, куда это ты его забираешь? – Это не я его, а он меня. Мы идем на свадьбу, – Тейм скопировал интонацию Альберто и взял под руку Криса. Альберто вопросительно посмотрел на Криса. – А, подработка, – догадался он и поправил кепи на голове друга. Тейм рассмеялся. – Жерар сегодня не может, и я попросил Тейма помочь. Да и в связи с приездом девушки ему потребовалось больше денег, – многозначительно пояснил Крис. – К такой красотуле девушки не могут не липнуть! – Изабелла послала Тейму воздушный поцелуй. – Ах, вот оно что! – Альберто достал из сумочки розовую с начесом записную книжку, а из нее сложенный вчетверо рекламный постер, и показал его Крису, – Ладно, тогда перезвони мне, когда у вас все закончится. Нам еще уйму вещей надо заказать на завтра. В Акихабаре открылся новый секс-шоп. Вот он, рядом с Лаоксом. Буду тебя там ждать. – Явление Христа народу! – торжественно объявила Изабелла. Все обернулись. Из лифта появился высокий, стройный, сероглазый блондин, одетый в рваные голубые джинсы, серебряный в крупную сетку свитер и белые мокасины на босу ногу. Симметричные черты лица не позволяли глазу за что-то особенно зацепиться. Казалось, внешние данные должны были работать полностью на владельца, но нарочито выпяченная грудь и высокомерный взгляд портили общее впечатление, создавая отталкивающий ореол неприступности. По дороге блондин по-барски оглядел сидевших в кафетерии и в телевизионной комнате. Отвечая на приветствия небрежными, даже презрительными кивками, ритмично-расслабленной походкой он приближался к окошку администрации. – Царь идет, – от восторга почти задохнулся Альберто, – Ему даже ничего играть и не надо будет. Такой типаж! Ах, как бы его заманить к себе? – Чтобы сниматься в твоем кино, нужны очень специфические данные, – ответил Тейм. – Боюсь, он такими не располагает. – А ты это откуда знаешь? – хором воскликнули все трое. – Долгая история. Доброе утро, Дима! – Недоброе, – Дима постучал длинными пальцами по стеклу окошка. С обратной стороны показался Сиода, поклонился, показал рукой на Изабеллу, еще раз поклонился и опять закрыл занавески. Дима скептически оглядел халат африканки. – Это черт знает… опять в душевой… и… надо что-то… – запричитала было потерпевшая, но быстро стушевалась и скомкала объяснение. – Дима, народ просит твоей помощи! Не откажи, – Тейм лаконично очертил круг проблем и запахнул полы халата на груди у Изабеллы. – Всё не то, всё не так… С утра нет вдохновения, – пожаловался в никуда Дима и ещё раз взглянул на просящую, – Ну? – Что "ну"? – Ну, наполняй сосуд, бестолковая. – А, ну так вот. Я же говорю, опять извращенцы… – Лишнее! – Опять в душевой… – Не то! – Я его и разглядеть толком-то не успела. – Ну вот! Можешь же! Видеокамеры по периметру днём не работают. А некоторые и вечером. По странному стечению обстоятельств их нет в душевых, – и уже обратившись к Тейму, – дай ключи от комнаты. У тебя там твоё реалити-шоу ещё не кончилось? – Пока нет, – в смущении прошептал Тейм, – я же тебя просил не говорить. – Ладно, ладно. Возьму одну, и кто знает, может, нам всем повезёт. – Нам? – переспросила, сморщив узкий лоб, Изабелла. – И вам, и нам, и всем. Оцифрованный компромат – оружие 21-го века, – и тяжело вздохнув, добавил, – ничегошеньки для себя, всё для людей. – Я же говорил, – подмигнул Изабелле Тейм и поспешил за выходящим Крисом. – Сколько ящиков пива привезли? – бросил вдогонку Дима. – От Кирина и Асахи по сотне. Сантори прислал две. Они в офисе стоят. И отдельно алкоголь в бутылках. Не знаю точно, сколько. Может и не хватить! А ты вообще-то получил разрешение на проведение дискотеки? Народ будет очень недоволен, если нет. Ты же знаешь! – уже с улицы прокричал Тейм. – Я знаю, ты знаешь… Да…маловато будет, – глядя уже на вновь вытекшую из под халата грудь Изабеллы, задумчиво произнес Дима и перевел взгляд на очарованного Альберто, – Ну что, и тебя тоже одолели извращенцы? – Одолели, как же не одолеть?! Конечно, одолели, но совсем другие. Дима, у меня съемки. Надо срочно завершить исследование и сдать работу профессору до нового года. А главная часть еще не готова. А тут ещё завтрашняя вечеринка. Я так и не понял, у тебя разве нет разрешения? Ведь тысячи приглашений уже разосланы… – Это мне сейчас что такое почудилось? – вспышка библейских глаз беспощадно ослепила португальца, – Сомнение? Недоверие? Или типичный европейский снобизм? – Снобизм? Почудилось. Чур, чур, чур. Конечно, почудилось. Какие могут быть сомнения или недоверие к тебе?! Рождественская вечеринка – это же святое, традиция, которую не мы придумали и не нам нарушать. – Постоянно какой-то отвлекающий фон! Откуда взяться вдохновению?! – Дима с укором покачал головой. – Прости меня. Бес попутал. Так я о съемках хотел спросить. Может, ты все-таки согласишься? – Альберто с благоговением смотрел на русского, сложив руки в молитве. – Милая, ты все поняла? Тогда ступай к себе. Ты же в B-102? Ступай, ступай, – кинул застывшей Изабелле Дима и неспешно пошёл обратно в сторону лифта. Изабелла хотела было что-то спросить, но Дима остановил её уверенным движением руки и указал в сторону женского блока. Неразборчиво ворча, Изабелла последовала в указанном направлении. – Дружок, ты все еще суетишься? В который раз тебе повторяю: я без пяти минут доктор наук, официальный представитель своего государства и буду сниматься где? У тебя? – Дима, но нельзя же все время думать о карьере? Душа, дух, духовность – вот что важнее! Ты же наследник богатой русской культуры! – Альберто активно переступал ногами, не отставая от размеренного, но широкого шага Димы. – Цикады дохнут от твоих страстных сентенций. С каких пор порнография стала стоять на защите духовных скреп? – Дима нажал на кнопку вызова лифта. – Мои фильмы – не порнография! Это заблуждение! Никто ничего не видел, но уже навешали ярлыки. Вот я тебе дам почитать сценарий, и всё сам поймёшь. Да неужели ты будешь вспоминать о годах, проведенных в Японии, только в связи с учебой? Должны же быть и другие яркие воспоминания! – Лифт открылся, Альберто пропустил русского вперед и нажал на цифры три и пять. – Деньги! Например, деньги! Самые яркие воспоминания о моей жизни в Японии – это деньги, которых я не видел у себя дома. Да, и давай откровенно: и я, и ты, и все, кто сюда приезжает только из-за них. Как только японцы перестанут платить, мигом не станет всех нас, и это общежитие тоже исчезнет! – Ну это ты загнул! Я люблю Японию, – защищался Альберто. – Для тебя у меня нет зеркальных нейронов. Ты здесь ваяешь только потому, что тебе дали на это деньги. А урежут твои исследовательские, и след твой простыл! Вот и вся цена твоего "я люблю Японию". Настоящих любителей Японии – единицы. Все они сплошь одухотворенные, экзальтированные личности, как правило, ни разу даже не побывавшие здесь. Да не надо меня так гипнотизировать. У тебя я даже за деньги не буду сниматься. И не вздумай использовать мою маску на ком-нибудь! Потом по твоей воле я устану объяснять, что это был не я. Да, и ты знаешь, я японок не люблю. Мне нравятся…, – Дима рельефно обозначил руками те части женского тела, которые его наиболее всего привлекали, – …в общем работать надо над собой, работать! – Жаль, жаль… У меня для тебя на примете есть такая Фиалка! – Альберто выразительно посмотрел на высокого русского, – Вместе вы бы смотрелись божественно, – Лифт остановился на третьем этаже. Португалец выпорхнул в открывшиеся двери и обернувшись елейно пропел, – Но я загадаю желание и буду надеяться. Даже тот, кто весь год плохо себя вёл, получит подарок. Ведь это же волшебный токийский Крисмасу! – А впрочем, – Дима остановил рукой закрывающиеся двери, – ты принеси-ка мне сценарий! 5 Станция Икэбукуро по загруженности железнодорожным потоком входит в почетную тройку столичных развязок. У восточного выхода вокзала расположился популярный комплекс Саншайн Сити с прилегающими торговыми квартальчиками, а у западного – гостиница Метрополитэн и здание Токийского художественного театра. Однако каждый токиец знает, что к Икэбукуро слава пришла ещё задолго до появления этих современных построек. Когда-то весь город безвылазно гулял в его злачных заведениях. Под звуки джаза жрицы любви заманивали прохожих россыпью незамысловатых, но крайне эффективных комплиментов. Повсюду лилось виски «Никка», и отели любви круглосуточно принимали клиентов, среди которых чаще других мелькали студенты из расположенного по соседству католического университета. По утрам, оставляя в одиночестве своих чаровниц, они спешили на занятия, чтобы вечером того же дня с подчищенной совестью продолжить загул. Но вскоре всё изменилось. Точнее, токийцы стали изменять Икэбукуро с другими районами. Респектабельная публика и те, кто причислял себя к таковой, заметались между Ёсиварой и Гинзой с её новыми псевдо-элитными хостес-клубами. Обыватели попроще погружались в бюджетные заведения Кабукичо, напичканные гастарбайтерами из юго-восточной Азии. Оставшихся радушно принимал демократичный Роппонги, который в конце концов и стал визитной карточкой ночной жизни столицы. Икэбукуро осиротел и загрустил, но, к счастью, совсем не надолго. Руку помощи, хотя и не вполне осознанно, протянули те, от кого ожидать такого не приходилось и вовсе. Расположенная на территории университета католическая церковь из сугубо гуманитарных соображений открыла двери для проведения костюмированных свадеб – чего-то среднего между цирком бродячих артистов и конкурсом пианистов имени Самурагочи. Эффект весьма озадачил организаторов. Доведенное до крайней степени гротеска действо настолько увлекло токийцев, что вокруг университетского городка, как грибы после дождя, стали появляться свадебные агентства, предлагающие за весьма значительную плату церемонии бракосочетания на западный манер. Свадьбы поставили на поток. С тех самых пор фрак и белое платье стали неотъемлемыми атрибутами всякого подобного празднества, а участие священника европейской наружности подчеркивало его легитимность. Новая ячейка общества получала боевое крещение под звон колоколов и под дождем из лепестков роз, согласно специально созданному праздничному тарифу. С платьями, фраками и специальными тарифами проблем не возникало. Сложности были со священниками. Согласно всеведающей иммиграционной службе, в Японии проживают почти два с половиной миллиона иностранцев. Большая часть – это китайцы и корейцы. Их подпирают свыше полумиллиона юго-восточных азиатов и почти 200 тысяч бразильцев, среди которых абсолютный перевес метисов. Вся эта братия к работе на свадьбах в качестве священников годится разве что в рыбацких поселках, где даже по самому торжественному случаю принято появляться в спортивном костюме, резиновых сапогах и с банным полотенцем на шее, а заблудившийся по ошибке навигатора житель соседней префектуры, обратившись за помощью на неслыханном доселе диалекте, считается чистокровным иностранцем. Работа в транснациональных компаниях значительной части европеоидов автоматически исключала их из искомого круга. Кто же оставался? Американский военный контингент, дипломатические работники и студенты. Первые две категории исторически не отличаются энтузиазмом по отношению к новшествам, так или иначе направленным на увеличение популяции населения. В результате путем исключения почетная миссия досталась самой неподходящей для этого прослойке – студентам. Ну и ничего, что студент не совсем священник, то есть просто не священник. Ничего, что он не всегда христианин. Даже ничего, что он не всегда белый – ну, да хотелось бы, конечно. Но как, вы разве не знаете, что новым папой римским может стать африканец? Да? Тогда другое дело! Таким образом, самым приличным агентством стало считаться то, в котором за священника выдавали субъекта не азиатской внешности, вещающего по-японски с акцентом. Крис вещал с акцентом уже почти три года. Он влился в ряды свадебных попов вместе с исследователем паранормальной активности нижних слоёв атмосферы Яри из Финляндии. На первых порах блондин Яри стал главным действующим лицом. Крис работал на подхвате: подержать Библию, передать кольца новобрачных, прыснуть священной водой. Этот тандем имел хоть и не бешеный, но довольно стабильный успех: белый и черный одновременно обслуживают японцев. Как это им льстило! Гостям надоест смотреть на белокурого батюшку, можно поглядеть на черного подмастерья. Но скоро финн, не выдержав разлуки с домом, не выходя из новогоднего запоя, с первыми цветами сакуры сбежал на родину. И Крис остался один. Дела пошли из рук вон плохо. Он подражал своему предшественнику, а выходило жалкое подобие. Он прикладывал усилия, чтобы произносить фразы пафосно, но публика проваливалась в сон, словно на сеансе групповой терапии секты "Обретение сновидений на Пути истинном". Заказы безудержно падали. Именно в это непростое время, впавший в глубокую депрессию Крис столкнулся с Альберто. Молодой кинематографист ласково, но настойчиво посоветовал новому другу быть собой. Вытерев горячие слёзы предложенным шелковым платком, Крис вдохновенно вручил себя в объятия собственной же природы. Неожиданно обнаружилось, что желающих брачеваться под руководством милого священика-гея определенно больше, чем в традиционной версии. Владелец агентства даже разрешил Крису поменять цвет рясы на более гламурный, добавить страз на крест и подкрашивать губы. Вот тут-то подкрался настоящий триумф. Количество посетителей зашкаливало так, что пришлось открыть еще несколько филиалов. Временами Крис подумывал о том, чтобы забросить учебу в высшей школе Дзен-буддизма и сосредоточиться целиком на свадьбах. В дни звездной болезни он видел себя единственным спасителем Японии от демографического кризиса. Крис чувствовал себя проституткой, которая наконец-то нашла свой приход. Он отдавал себя, и взамен благодарные клиенты осыпали его дарами. Кто-то давал щедрые чаевые, кто-то презентовал оплаченные поездки на курорты Атами, Окинава и Бэппу. Скрюченный старик, владелец сети риелторских компаний, которому, похоже, легче было достать руками до земли, нежели до своих ушей, подарил 89 бесплатных талонов на посещение кафе Армани, каждый номиналом в десять тысяч иен. Дед еще долго извинялся, что их неровное количество. Дарить подарок и извиняться – так могут только японцы! Однажды растроганный брат невесты от лица признательного семейства, наконец-то избавившегося от перезревшей дочери, вручил Крису семена марихуаны, и вот уже как год небольшая плантация у него на балконе радовала все крыло общежития. На новый год его засыпали ящиками с редькой. Крис редьку ненавидел и отдавал корейцам, которые делали из нее что-то безумно острое. Он был любим и в прямом, и в переносном смысле. Крис и Тейм стояли у пепельницы перед входом в университетский городок и курили. – Как я люблю эту страну, – Крис прикрыл глаза. – Никому дела нет до того, что ты делаешь, где и с кем. Никто не лезет тебе в душу. – Хмм…это не совсем верно. Дела у них нет до тех пор, пока ты не обнаглеешь в конец, – Тейм стряхнул пепел, – На трассе ограничение скорости 100 километров, но все едут 120–130. Допустимое превышение. А вот поедешь 160, тогда моментально лишишься прав, – Тейм затянулся, – Есть еще способ: поменять название. Например, публичных домов в Японии нет, но зато есть Центры Оздоровления. Все то же самое, но как благородно звучит: Оздоровление! – Вот они поэтому и долго живут, что оздоровляются, а не тупо трахаются, – Крис прыснул от смеха и прикрыл рот рукой. Он с интересом посмотрел на хохочущего Тейма, – Как это тебе удается? – Что? – округлил глаза. – Ты всегда в отличном настроении! Никогда не видел тебя чем-то огорченным. – Жизнь прекрасна! – Тейм развел руки, чтобы придать убедительности словам. – Мы бы могли быть отличной парой! – Крис кокетливо сверкнул глазами, а Тейм от неожиданности закашлялся. – Я говорю про работу в паре. В тебе столько позитива. Клиенты были бы довольны. А ты что подумал? – Ну ты красавчик! – Тейм протянул открытую ладонь Крису. Крис хлопнул своей. – Только давай договоримся сразу. Это твой первый раз. Такое мероприятие требует особого настроения. Слышишь? – Да, да, конечно! Я постараюсь, босс! – Тейм отдал честь рукой, – Послушай, а ты не знаешь, почему японки всегда перед сексом исступленно твердят, что они этого "не хотят"? Это такой способ проявить учтивость по отношению к мужчине? Как с подарком, от которого они имеют привычку вначале отказываться? – А у тебя есть японка? А как же твоя девушка? – У меня?… да нет… – Да ладно, расслабься! Какая может быть учтивость в сексе? Ты сам подумай! Я думаю, что это такая форма мазохизма. Слышал притчу про монаха-мазохиста? Был такой монах, который любил в четыре утра принимать ледяной душ. Только никогда этого не делал! Потому что он мазохист. – Ух, ты… То есть, для них показной отказ – это вид самоистязания за скрытое желание заняться сексом? – Типа того! Тейм раскатисто загоготал. Он бы еще долго хватался за воздух и приседал вокруг Криса, если бы не полицейский, случайно проезжавший мимо на велосипеде. В попытке проскочить на скорости мимо пляшущего иностранца он опрометчиво сблизился, за что тут же был беспощадно сбит. Словно в замедленной съемке, бедняга стал заваливаться вместе с велосипедом прямо на проезжую часть. Несмотря на свою видимую неуклюжесть, Тейм успел развернуться, схватил блюстителя порядка за рукав и бросил на тротуар. Полицейский с шумом грохнулся на асфальт, и велосипед с переливающим металлическим трезвоном полностью накрыл его. "Ко всем моим бедам не хватало еще проблем с полицией," – подумал Тейм. Крис прервал молчание, длившееся с полминуты. – Интересно, почему японцы разрешили иностранцам участвовать в сумо? Как они собираются сохранять его духовные традиции? В конце концов, как они собираются выигрывать у иностранцев? Крис достал из кармана четки и начал что-то бормотать про себя. Тейм присел у тела полицейского. Пожилая парочка стремительно перешла на другую сторону дороги и с ругательствами "опять эти американцы" стала быстро удаляться. Тейм затянулся и выдохнул в лицо невольно пострадавшему. – Я вот что думаю, слово «жена» по-японски «окусан», а если его дословно перевести, будет означать "хозяйка недр дома", то есть такая хоть и главная, но часть интерьера. Когда нужно, позвали, когда не нужно, опять стала на свое место. Такая периодически необходимая вещица. Может, женское "не хочу" – это такой протест против их положения? Феминизм по-японски? – Такой протест может привести только к развитию общей фригидности общества. Ведь основная цель феминизма заключается в формировании у мужчин комплекса сексуальной неполноценности. А что, если, как и в сумо, начать приглашать иностранцев в семьи? Интересно, помогло бы это сохранить традиционные устои японской семьи? Крис закатил глаза и еще раз повторил про себя только что сказанное. Со словами "Господи, что я несу", он достал из сумки мускатный освежитель полости рта и побрызгал. – Развитие фригидности в обществе как следствие дискриминационного значения слова «жена» – еще одна тема для исследования, под которое японское правительство непременно выдаст деньги. Надо будет кому-нибудь из наших подкинуть эту идею, – Тейм аккуратно потрепал блюстителя порядка по обеим щекам, – Как вы себя чувствуете? – он бросил окурок в пепельницу и снял велосипед с полицейского. Крис заговорщически улыбался. – Знаешь, кто самая красивая и желанная женщина у японцев? Крис ощупал полные бедра полицейского. Было видно, что тот почти пришел в себя, но изо всех сил старается не подавать вида. Тейм прислонил велосипед к ограде. – Оно Но Комачи. Девственница со скрытым бешенством матки, которая всю жизнь пила литрами галлюциногенный чай и под его действием слагала эротические танка. – Самая красивая женщина в Японии – это мужчина, – Крис в раздумье достал гигиеническую помаду. Очередная банальность Криса попала на благодарную почву. Тейм поступательно затрясся, от чего даже присел, облокотившись спиной на ограду. Он протянул руку в сторону полицейского, хотел что-то сказать, но новый приступ смеха вызвал очередную серию конвульсий. Сквозь слезы, почти задыхаясь, он выдавил из себя: – Этот, что ли? Крис предусмотрительно отступил от полицейского, потому что рука Тейма описала немыслимую дугу от лежащего к ограде и по пути задела велосипед. Груда железа во второй раз безжалостно накрыла своего владельца. – Самая красивая женщина в Японии – это мужчина, – Крис посмотрел на исстрадавшегося полицейского и небрежно махнул рукой. – Нет, конечно, не этот. Театр Кабуки – это рассадник самых красивых женщин. Причем, чем старше актер, тем более женственным он становится. – Ах, вот ты о чем, – Тейм почти успокоился и встал на ноги. Он убрал с полицейского велосипед и с подчеркнутой осторожностью приставил его к ограде. – Я о том, что, чтобы быть женщиной, необязательно быть женщиной. – Ну-ка, еще раз. Крис зашевелил губами, проговаривая про себя. – То есть, чтобы быть настоящей женщиной, необязательно быть рожденным женщиной. Вот. – Другими словами, чтобы быть женщиной, вполне достаточно родиться мужчиной? – Тейм начал было опять смеяться, но Крис остановил его взглядом и показал отойти от велосипеда. – Выходит что так. В этой стране выходит, что так, – и, спохватившись, посмотрел на часы, – Боже мой, сколько времени? Нам надо спешить. – Ну, тогда, и чтобы быть настоящим мужчиной, вполне достаточно родиться женщиной. Крис вопросительно посмотрел на Тейма. – Театр Такарадзука. Ты же знаешь, там все роли играют только женщины. А мужские у них выходят сверхбрутальными. – Об этом я не подумал. Я обожаю Японию. Западной логикой её точно не взять. Как же наши японцы по-особенному гармонируют с природой! Ладно, поспешим в мой театр. Ах, да! А с этим что делать? – Да ничего. Он уже почти пришел в себя, – Тейм приподнял квёлого стража порядка и усадил его, прислонив спиной к ограде рядом с велосипедом. Едва они скрылись из вида, как к полицейскому с разных сторон стали стекаться любопытные. 6 Господин Нисияма был чрезвычайно добросовестным и дисциплинированным человеком. Собственно говоря, он был типичным представителем своего поколения. Именно этому поколению, работая по 14 часов в сутки, пришлось восстанавливать страну из руин войны. Именно эти люди в 1958 году рапортовали миру о создании самой высокой телевизионной башни. Именно они в 1964 году провели блестящую Олимпиаду, а 1970-е года завершили со вторым показателем в мировой экономике. Господин Нисияма очень хорошо знал, чего это стоило. Да, не обошлось без помощи всевидящего Большого Брата. Он активно помогал выгребаться из того, к чему сам приложил горячую руку. За кредитами и технологиями пришли хлебные военные заказы и стратегический договор безопасности. В результате, пока все прогрессивное человечество захлебывалось в гонке вооружения, его страна в электронике и автомобилестроении застолбила почетное место в авангарде. Господин Нисияма без содрогания и не мог подумать, в какой гибрид Монголии и Северной Кореи могла бы превратиться Япония, не будь рядом дяди Сэма. Но, чтобы ни говорили вокруг, он был несгибаем – в победоносном шествии его соотечественники в значительной степени должны благодарить самих себя. Если еще конкретнее, то его добросовестное и дисциплинированное поколение, которое окончательно утвердило главное – Порядок. Они не просто хорошо работали, но работали, четко соблюдая иерархию и подчиняясь старшему по возрасту и по званию. Они не обсуждали приказы начальства, они их дословно выполняли. Они создали такую систему, при которой каждый не просто самозабвенно трудился, а трудился на своем, строго определенном месте. Каждый стал знать не только свой шесток, но и шесток другого. Сын депутата парламента занимал родительское место под ободряющие голоса электората. Отпрыски врачей и юристов твердой походкой шли след в след своим предкам. Общество великодушно вручало ключи от дверей похоронных служб детям могильщиков. А рабочие места в министерствах резервировались за такими, как он, выпускниками Токийского государственного университета. Вера в магическую силу Порядка достигла своего абсолюта после перевода господина Нисияма в отдел по учету и стандартизации мусора, в котором он проработал последние 15 лет. Ничего не могло скрыться от глобальной сортировки: мусор сгораемый и несгораемый, пищевой и стеклянный, мусор пластиковых банок и алюминиевых бутылок, картонный и газетный. Не существовало вещи, которую нельзя было классифицировать и переработать. Пакеты из-под молока обязательно помыть, разложить и высушить, и ни в коем случае не мешать с макулатурой; пластиковые бутылки мыть, скрутить и сдавать без крышек, ведь крышки – это другой вид. Нельзя было ошибаться! Резиновые изделия отдельно, батарейки отдельно! Жизненно важно было знать и время утилизации. Он наизусть помнил дни работы мусоровозов не только по каждому городу, но и по деревне. Например, в деревне Отари, префектуры Нагано, несгораемые отходы сдавали раз в месяц, в каждый первый вторник; газеты в каждый второй вторник, а журналы в каждый третий; бутылки принимали в каждый четвертый четверг месяца. А если жильцы не следовали этому протоколу, к ним применялись самые жесткие меры вплоть до выселения. Порядок, во всем был Порядок. Господин Нисияма любил ездить на мусороперерабатывающие заводы и глядеть на то, как по ленте течет живописный поток строго отсортированных отходов. Созерцание этого потока успокаивало его, и он испытывал гордость. Ведь в том, что в стране существует Порядок, есть и его личная заслуга. До пенсии оставалось меньше года, когда накануне дня рождения императора его неожиданно перевели на новое место, и он стал «канчо». Ещё до вчерашнего дня он был просто "Господин Нисияма", а теперь к нему будут почтительно обращаться «канчо». Это было повышение по службе, и было, несомненно, почетно. Однако его смущало одно, но самое важное – то, что он стал «канчо», то есть директором, общежития иностранных студентов. Трудовая деятельность господина Нисияма никогда не была связана с людьми, тем более иностранцами. Это настолько дезорганизовало его эмоциональную составляющую, что ночью пришлось принимать двойную дозу снотворного жены. Напряжение появилось прежде всего от неясности технологии процесса: как же оперировать такой продукцией? Ну, допустим, с японцами все ясно. Кроме них, в стране нет других национальностей, с которыми можно было бы считаться. Они все принадлежат к определенным социальным группам, их легко классифицировать, сортировать и, в результате, контролировать. Таким образом, действия японцев можно просчитать, а значит – легко поддерживать Порядок. Но что делать с иностранцами? Начнем с того, что большинство из них, за редким исключением, выглядят просто уродами. Несуразные части тела, огромные черты лица. К тому же они безумно шумные! Не говорят, а лают прямо! Ну какой нормальный человек может спокойно, без отвращения общаться с этими варварами? Ладно, закроем на это глаза, но возникает другой вопрос – как их понять? Никто же не знает японского! Это вообще нонсенс! Понаехали и ни слова! Даже если кто-то и говорит, то не нараспев, мелодично, а утробными толчками, словно орущие орангутанги. Кто их разберет, что они несут? И главное. Они же хотят, чтобы их еще и не путали: американцы, австралийцы, французы, итальянцы, португальцы. Допустим, можно отличить китайца от корейца, филиппинца от малайца или тайца, но какой нормальный человек может отличить этих белых друг от друга? Они же все на одно лицо: англичане, испанцы, поляки, азербайджанцы (есть ведь еще и такие!!!). Как их всех отсортировать? Как с ними обращаться? Как бы не ошибиться! Инструкций ему никто не выдал. Как человек, последовательно верующий в могучую силу Порядка, Нисияма-канчо не мог явиться на работу неподготовленным. Поэтому он решил в выходной день проникнуть инкогнито на территорию общежития и присмотреться повнимательнее к новому месту службы. Нисияма-канчо убедительно рассудил, что костюм для горных прогулок и двойное термобелье – самая подходящая экипировка для такой операции. Он захватил с собой план территории комплекса, список студентов, папку с докладными, бинокль с функцией лупы, фотоаппарат и несколько пакетов для мусора. Скрываясь за облетевшими кустами азалии, Нисияма-канчо проник на территорию вверенного ему объекта. Сам комплекс выглядел компактно и являл собой венец формального конструктивизма. Четыре пятиэтажных крыла, обозначенных латинскими буквами А, В, С и D, словно туловища неведомого змея, причудливо плетя кренделя, сходились в пристройке, напоминающей морду гипертрофированного размера. Всем своим видом морда призывала прохожих не приближаться к ней, иначе она извергнет из себя то, что никак не может перевариться у нее в туловищах. Тот, кто всё же проникал внутрь, обнаруживал на первом этаже административную часть, офис директора, кафетерию и комнату, которую по неизвестной причине именовали комнатой отдыха. Как будто отдыхом можно было заниматься строго определенно лишь в одном месте. Для тех, кто отказывался понимать логику архитектора, ту же комнату разрешали называть телевизионной. Вероятно, исходили из того, что внутри стоял телевизор. Второй этаж включал в себя несколько помещений, которые по необходимости использовались под различные собрания, занятия японского языка или распродажи, организовываемые группой волонтеров. Кроме того, существовал ещё и подземный этаж с актовым залом и выходом в миниатюрный садик. Зал с незапамятных времен был отведен под культурно-просветительские мероприятия и дискотеки. Прилегающую к комплексу территорию оборудовали спортивными объектами, на которых, однако, не всегда можно было провести соревнования в полном объёме. Рядом с семейными коттеджами располагалась спортивная арена с одним-единственным баскетбольным щитом и фитнес-центром с тремя попеременно не работающими тренажерами. У автомобильной стоянки развернули теннисный корт, который размерами и возможностями скорее напоминал мини-бильярд. За теннисным кортом располагались мусорные ящики, где Нисияма-канчо и расположился. Это место для него было наиболее знакомым. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Нисияма-канчо начал сортировку резидентов прежде всего по самому очевидному критерию – половому. Итак, в четырёх крыльях находилось 320 комнат, еще 42 комнаты было в семейной части. С семейными будет попроще, размышлял Нисияма-канчо, для начала нужно разобраться с одиночками. В крыле В с первого по четвёртый этаж проживают только девушки. Кроме этого, весь пятый этаж всех крыльев также отдан для девушек. Во всех остальных комнатах проживало мужское население. Нисияма-канчо сверился со списком. Должно было проживать. Загадки не заставили себя долго ждать. Несмотря на то, что весь пятый этаж считался женским, в комнате А-507 проживал мужчина. Некий Дмитрий Хачай из России. Как же так вышло? Нисияма-канчо снял вспотевшие очки, вытащил белый влажный платок, протер им очки, а за одно и лоб с шеей. Что он там делает? То есть, почему его выделили из всех и поселили именно туда? Какие он имеет характеристики, отличные от других особей своего пола? Ответов на свои вопросы Нисияма-канчо найти не мог, зато их количество поминутно возрастало. В папке обнаружился ещё один документ, от которого у Нисияма-канчо судорогой свело желудок. "Жалоба на жильца А-507 со стороны женской общины". Согласно петиции, подписанной четырьмя китаянками, девушки были возмущены до глубины души тем, что указанный жилец посещает в безобразном виде одну и ту же с ними душевую комнату. Некоторое время ушло на расшифровку термина "безобразный вид". По всему выходило, что это не что иное, как «голый». Действительно, безобразие, согласился Нисияма-канчо. Разве можно заходить мужчине в женскую душевую голым?! Ведь не мыться же он туда ходит?! Но тогда зачем?! С другой стороны, он там живет, куда ему еще ходить мыться? Ко всему прочему дело усугублялось полным отсутствием реакции со стороны администрации. Русский оставался в той же комнате и, как следствие, продолжал третировать обнаженным телом четырех китаянок пятого этажа. Как же так? Это же ведь можно трактовать как сексуальные домогательства. Не попахивает ли все это международным скандалом? Но главное – почему его так и не переселяют на другой этаж? Лысина покрылась испариной. Однако даже на этом проблема не исчерпывала себя. Мало того, что таинственный обитатель комнаты А-507 оказался президентом ассоциации студентов, так он еще и проживал в общежитии в общей сложности уже пять с половиной лет. Это, несмотря на то, что допустимый срок проживания ограничен двумя годами. Налицо превышение почти в три раза! Он вытер панамой и лоб, и шею, и конденсирующую переносицу. Выходит, кто-то его покрывает. Может быть, здесь какая-то…Нисияма-канчо тщетно искал замену слову, которое так не хотел произносить даже про себя: мафия. Международная мафия? Русская мафия? Несколько лет назад центральные газеты пугали публику сообщениями о том, как русская мафия крадет автомобили и переправляет их в Россию через порты Японского моря. Утверждали, что им помогают якудза из Ямагучи-гуми за тонны нелегально выловленных крабов. Нисияма-канчо продолжал обильно потеть. Только теперь его пробил уже холодный пот. А что, если здесь центральное отделение этих русских? А если китаянки, не дождавшись реакции администрации общежития, обратятся к своим из Триады? Тогда на его территории будут происходить разборки международных мафиозных кланов. Нисияма-канчо почувствовал слабость внизу живота. Ему сильно захотелось в туалет. Чей-то пронзительный крик заставил его выронить из рук бумаги. Инстинктивно он прикрыл лицо висевшими на шее биноклем-лупой и фотоаппаратом. Мгновенно припомнились слухи о том, что его назначение связано со скоропостижной смертью предыдущего директора. Куда он попал? Ему уже расхотелось проводить какие-либо действия инкогнито. Надо немедленно попасть в офис. Вернуться бы домой живым. Крик повторился. А потом и еще раз. В криках появилась нагнетающая обреченность. Нисияма-канчо робко выглянул из-за мусорного ящика. Теннисная площадка. Девушки играют в теннис. А ведь это мог быть кто-то из Триады, ужаснулся Нисияма-канчо. Прямо перед ним располагался один из второстепенных входов, который проходил через крыло В. Нисияма-канчо дрожащими руками сложил бумаги в рюкзак и, прижимая к груди фотоаппарат с биноклем-лупой, побежал ко входу. Впопыхах он не заметил, как задернулась штора в окне одной из комнат. 7 Ацуко Ямадзаки знала о том, что её муж выиграл в лотерею крупную сумму денег. Как и все жены, она знала о своем муже гораздо больше, чем тот мог даже себе представить. Выйдя замуж за посредственного архитектора без амбиций и будущего, Ацуко покорно посвятила себя семье. Вначале семейной жизни она посвятила себя мужу. Она изучила его досконально и располагала точными данными о скорости роста волос на голове, количестве выделяемого подмышками пота, различала цвет стула после свиных котлет и после риса с соусом карри, нюхом чуяла малейшее приближение особи противоположного пола, держала в уме его единственный пароль на все случаи жизни, и, уж, конечно, была в курсе тайных увлечений благоверного. А как по-другому? Закончив трёхлетнее училище, штампующее специалисток в искусстве домоводства, она являла собой живой пример профессиональной жены. Ацуко могла вести хозяйство, исходя из любого бюджета. К её глубокому сожалению, она не была женой премьер-министра, а потому не имела возможности тратить миллионы иен на говорящие стиральные машинки и ежемесячную перепланировку кухни. Её бюджет был весьма и весьма скромным. Но она, не жалуясь на судьбу, мужественно справлялась. Продукты Ацуко покупала только после половины девятого вечера, когда супермаркеты, опасаясь не сбыть скоропортящийся товар, делали масштабные скидки. Распродажа являлась ключевым событием и в вопросах приобретения одежды. Редко кто из мужчин участвовал в показательных выступлениях такого рода. Они предпочитали наблюдать за своими женами издалека, словно римские сенаторы за гладиаторами. Ацуко подходила к процессу основательно. Очередь она занимала еще накануне, сразу после окончания работы магазина. Переночевав на бетонном полу, Ацуко прежде всего проводила психологическую подготовку. Она демонстративно раздевалась до исподнего, что уже приводило к образованию вокруг нее внушительной воздушной пробки. Из сумки доставалась спецформа для распродаж: бейсбольные подлокотники, лыжные наколенники, футбольные шиповки, велосипедная каска, боксерская капа и перчатки для гольфа. Затянув жизнеутверждающую песню “Пойдем вместе, глядя в небо”, безголосая Ацуко крепила амуницию к телу. Когда рык затихал, знаменуя собой долгожданный конец пытки, желающих в её компании отправиться куда-либо оставалось минимальное количество. Это обеспечивало Ацуко некоторое преимущество на старте. Магическая сила скидок все равно превращала всех в единую массу, но желание урвать кусок получше и подешевле заставляло её идти на самые провокационные тактические действия. В училище Ацуко настолько прониклась житейской глубиной спецкурса “Экономия воды и электроэнергии”, что это не могло не отразиться на жизни её семьи. Горячая вода набиралась в ванну только раз в неделю. Сначала мылся муж и только потом Ацуко. Выловив с помощью сачка образовавшиеся после купаний посторонние тела, Ацуко плотно закрывала ванну деревянной крышкой до следующего дня. С электроэнергией Ацуко тоже старалась избегать панибратства. Особенно зимой. Обычно температура воздуха в Токио не опускается ниже ноля. Однако этого достаточно, чтобы внутри стандартного дома гулял сквозняк и на забытом мужем стакане с пивом к утру образовывалась ледяная корка. Но Ацуко с гневом отметала перспективу общения с калорифером, как неуместную блажь. Ведь не на Северном же полюсе! Она надевала на себя и на мужа все шерстяное, что было в доме, включая варежки и шапку-ушанку, привезенные её дедом из гостеприимного сибирского плена. Таким образом, Ацуко поддерживала в доме очаг, кормила, одевала и сохраняла в спортивной форме своего мужа. По окончанию беременности Ацуко переключила все свое внимание на ребенка. Мальчик родился с огромной головой и крошечным телом, с короткими конечностями и всеми признаками бесконечно счастливого отношения к окружающим. Жить, как показалось, стало проще. Ночи она проводила вместе с ребенком, а муж сам с собой в отдельной комнате. Вывести ребенка из перманентного состояния счастья Ацуко даже и не пыталась. Попробовали было врачи, но и они тоже не особо усердствовали. На каком-то этапе поддержание такого состояния ребенка стало требовать больших расходов. Эту проблему Ацуко решала так, как её научили в училище. Когда муж ещё предметно интересовался противоположным полом, она встречалась с каждой его новой пассией и предлагала деньги. А точнее, посреднические десять процентов. Вместо бесполезных подарков, от фавориток требовалось под разными предлогами выманивать с мужа наличные. Со своей стороны, Ацуко обязалась создавать у мужа правильную иллюзию мира. В результате были довольны все: и муж, и его подружки, а ребенок даже больше обычного. Ацуко имела безукоризненную репутацию любящей матери и внимательной жены. Восхищения любовниц мужа зачастую доходили до того, что они просили её поделиться секретами построения семейного счастья. Ацуко оказалась совсем не готова к тому, что произошло с её мальчиком в восемнадцатый день рождения. В тот день ощущение благодати на какой-то момент отпустило парня, и на смену пришло тривиальное половое влечение. Это случилось прямо на железнодорожной платформе в ту минуту, когда сопровождающие лица отвлеклись на покупку воды. Сын Ацуко снял штаны и в таком виде попытался вступить в контакт с девушкой в школьной форме, которая, разговаривая по мобильному, уверенной рукой поправляла макияж. Даже как будто не заметив попытки проявления внимания, девушка привычным движением увернулась, а именинник со всего маху грохнулся прямо на рельсы, въехав в бездушное железо головой. Примчавшись в больницу, взмыленная Ацуко с пониманием выслушала сбивчивые объяснения сопровождавших о том, что её мальчик, вероятно, стал ощущать себя обузой для родителей и попытался кратчайшим путем, сразу без штанов, уйти в мир иной. Серию бесконечных взаимных поклонов и извинений прервало появление из палаты главного виновника событий. Он очень доступно и как-то по-деловому заявил, что теперь он ей не сын, а дочь, и потребовал женскую одежду и косметику. Получив желаемое, сын, то есть теперь дочь, переоделся, накрасился и, не прощаясь, ушел в ночь. После этого сына-дочери родители никогда больше не видели. До Ацуко доходили слухи, что её чадо имело бешеную популярность в клубах во втором блоке Синджюку. Многообещающее самокопание привело её на лекцию по "Спонтанному дзен-садоводству на каждый день", где она зависла на фразе: "цветы начинают увядать, когда мы хотим их сохранить; сорняки начинают расти, когда мы не желаем их появления". Ацуко ненадолго заскучала. От избытка неуемного темперамента она поселила у себя абсолютно глухую и неподвижную мать. После её переезда в поведении мужа появились настораживающие оттенки. Все началось с того, что он предложил поместить тещу в дом престарелых. Дело было зимой. Накануне прошел снег, и температура горячей воды шестидневной давности в ванне немногим отличалась от температуры воздуха на улице. Ацуко бережно раздела мать и положила её в ванну, после чего отправилась поговорить с мужем о причинах его решения. Несмотря на то, что старушка не могла двигаться самостоятельно, ледяная вода заставила её впервые за долгие годы встать на ноги и с гордо поднятой головой выйти на сушу. Некоторое время она стояла перед зеркалом, рассматривая посиневшее от холода и обвисшее от возраста нагое тело. Широко улыбнувшись беззубым ртом своему отражению, она окончательно перешла границы возможного. Припадая на обе конечности, старушка покинула ванную комнату и появилась в гостиной как раз в тот момент, когда Ацуко сообщила мужу, что согласится на перевозку матери только при условии увеличения домашнего бюджета. – Это всё вода чудотворная, – зачарованно прошептал Ямадзаки, держа в одной руке глубокую тарелку с горячим супом-рамэн, а в другой палочки, – Ты все о деньгах, да о деньгах. А я тебе давно говорил, что наша вода не из городского водопровода, а из животворящего ключа, образовавшегося триста лет назад после последнего извержения Фудзи. Вот ради такого чуда и стоит жить! Выражение лица старушки изменилось, когда её взгляд сфокусировался на дымящейся тарелке. Вложив невероятным образом появившуюся жизненную энергию в прыжок, она попыталась выхватить тарелку из рук Ямадзаки. Однако силы покинули женщину также внезапно, как и появились. Все еще находясь под впечатлением от увиденного, Ямадзаки перешагнул через распластавшуюся по татами тещу и подвёл итог. – Это знак! Бюджет будет увеличен. Да, и я теперь буду работать дома. Офис сделаю в её комнате, – Ямадзаки указал палочками на тело тещи и поспешил в ванну для фундаментального изучения причин сверхъестественного феномена. Муж-неудачник увеличивает домашний бюджет, оплачивает пребывание тещи в доме престарелых и при этом уходит с работы – все это недвусмысленно говорило о том, что в жизни её супруга появились деньги. В один из тех самых дней, когда Ямадзаки был на "важной рабочей встрече", Ацуко проверила банковскую книжку мужа и нашла подтверждение своей догадке: сумма была бешеная. Жизнь научила Ацуко ничему не удивляться, а решительно действовать. Набравшись терпения, в течение следующих месяцев она методично записывала на диктофон голос Ямадзаки. Из собранного материала была склеена фраза, смысл которой сводился к следующему: чрезвычайно больной Ямадзаки прийти сам в банк не может и передает супруге печать для совершения денежного перевода. Пришепетывающий диктофон помог Ацуко нарисовать более чем убедительную картину для менеджера банка, который накануне запоем переболел всеми распространившимися видами гриппа. Поэтому отсутствие мужа в банке было встречено не только с пониманием, но и с глубочайшей душевной благодарностью. В тот же день половина всего, что находилось на банковском счете Ямадзаки, перекочевало к ней. На предложение менеджера ознакомиться с рекомендациями банка о выгодном вложении денег, Ацуко отреагировала так, как её научили в училище: деньги остались лежать на счете мертвым грузом. Впервые за долгие годы замужества Ацуко осознала, что наконец-то может посвятить себя самой себе. Теперь для этого у нее были все моральные права и материальные возможности. Ацуко прислушивалась к себе: чего же она желает? С чего начать новую жизнь? Поменять наудачу иероглифы в имени? Сделать операцию по коррекции линий на ладони? Или, чего там мелочиться, обновить группу крови? Чем заняться-то в жизни? Она готовилась к выступлению на общегосударственном саммите по дизайну канализационных люков, когда в голове промелькнула провокационная мысль – мне нужен любовник! Уже на семинаре "Гендерная дисфория: первый шаг из сумрака" подоспела и убедительная мотивировка: мало того, что она точно знала, что её никто никогда не любил, не было уверенности в том, любила ли она сама кого-нибудь. Поначалу Ацуко испугалась такой откровенности. В одно мгновение её охватили появившиеся из ниоткуда сомнения: а как теперь этим занимаются? Хорошо бы, чтобы свет был потушен. Раздеваться ли ей первой, или он разденет её? В каком виде теперь предстают перед мужчинами, или им так же все равно, лишь бы поскорее? Вопросов возникало так много, что, казалось, проще отказаться от этой идеи, нежели искать ответы. Но немного успокоившись, Ацуко сообразила, что источник всех вопросов – страх. Она дошла до того, что стала бояться осуществления собственных желаний. Э, нет! Раз решила, а она решила, что твердо решила, – надо действовать! И чтобы не было сожалений, действовать кардинально! Как и для любой женщины в её возрасте, положении и при неослабевающем внимании соседей, поиск мест, где можно было найти любовника, ограничивался либо работой, либо хост-клубом. Но Ацуко не работала и в нынешних условиях даже не собиралась начинать. Оставалось второе. В хост-клубе её встретили на коленях, пели романтические энка, посвящали лирические хайку, лили мед лести и почти убедили в том, что в доступных её воображению территориальных границах она единственная повелительница мужского пола. В ту же ночь в предвкушении высоких чувств и таинственного оргазма она уединилась в гостиничном номере с фонтанирующим тестостероном юношей. Между тем, молодой человек, едва успев расстегнуть ремень, резко отключился. Увлекательная беседа с администратором гостиницы и врачом скорой посеяли сомнения в адекватности её выбора. Окончательно сформировал их сам несостоявшийся Альфонс. Сперва, когда он пришёл в себя и без смущения списал досадный курьез на профессиональные издержки, вызванные ежедневными алкогольными возлияниями. И окончательно, когда потребовал за этот фарс не только денег, но и подарков никак не меньше уровня Hermes и Louis Vuitton. Одного раза хватило для того, чтобы испытать горькое разочарование в продажных мужчинах. Рассмотрев проблему под несколько другим углом, Ацуко стала членом общества домохозяек, добровольно взявших на себя опеку над общежитием иностранных студентов. 8 Ямадзаки глядел на аляповатую железобетонную конструкцию и поражался тому, как окружающий мир преображается под напором его внутренних импульсов. В это раннее морозное утро 23-го декабря общежитие, как обычно, дрыхло в пьяном забытьи и источало послегреховное зловоние. Но только не для Ямадзаки. Сигналы мозга синхронизировались с пульсацией сердца, и он видел перед собой дремлющего непорочным сном младенца, ни сном, ни духом не ведающего о предназначенной ему судьбе. Ничто не могло разрушить этой идиллической картины. Даже никогда не дремлющие такси, рыскающие в поисках клиентов по закоулкам и тупикам, не отвлекали своими красными огоньками. Болезненная экзальтация заполнила все уголки Ямадзаки. Так восторгаются влюбленные друг другом перед первым поцелуем. Так беснуются отцы при первой встрече с собственным ребенком. Так ликует охотник, держа на мушке свою первую жертву. Перед Ямадзаки возвышался его многомесячный труд, незаконно рождённое детище, единственный спроектированный им лично объект. Он припомнил, как в течение года по несколько раз переделывал схемы комплекса. Уж больно нестандартными были запросы заказчика. Потом проект вовсе закрыли, но все планы на всякий случай изъяли. Так вот где он был реализован! Вот так вот живешь и даже не замечаешь, что у тебя происходит прямо перед носом. Впрочем, всему свое время. Не было бы его высокого желания совершить подвиг, он никогда не заметил бы своего творения. В этом Ямадзаки увидел еще один, последний и окончательный знак. Не замечая более ничего вокруг, Ямадзаки двинулся навстречу своей материализованной любви. Ему хотелось покрыть поцелуями все стены, потолки, плинтуса, ступеньки, все балконы с окнами вместо дверей. Достаточно было нескольких взглядов, чтобы освежить в памяти всю схему. Вот там проходят несущие стены в основных крыльях. Как раз на перекрестке блоков шахта для лифта. А вот там выход на крышу! Оголтелая влюбленность невероятно быстро сменилась чувством превосходства. Воображение в мельчайших деталях рисовало подвиг, после которого в его честь закладывают синтоистский храм. О нем обязательно создадут игру, сложат песню, напишут книгу и снимут фильм, который триумфально получит «Оскара». Ямадзаки поморщился: «Оскар» – это не наша награда! О нем снимут просто фильм и даже не один. Он удовлетворенно выдохнул, и пар изо рта, подобно выстрелу из пушки, устремился в сторону общежития. Как странно, думал он, что никто кроме него до сих пор не додумался до этого. Идеальное место. Может быть, он просто гений?! Ямадзаки шагал вокруг комплекса, избегая заходить внутрь территории. Да этого и не требовалось: деревья стояли голыми, и видимость была отличная. Выдернув сверток из мусорного бака, под карканье конкурентов в небо взлетел огромный черный ворон. Он сделал круг почета и присел на краю крыши. Мнительная птица неосмотрительно вступила в перепалку, и украденная добыча выпала из клюва. Предмет шлёпнулся в небольшой садик, расположенный на высоте ниже основной территории. Вопя что-то совсем устрашающее, ворон камнем кинулся вниз. Ямадзаки привстал на цыпочки. Внизу пластмассовые столики были аккуратно придвинуты к сделанной полукругом стеклянной стене. "Ага, там должно быть помещение под музыкальные мероприятия! Это для того, чтобы звук шёл ниже обычного уровня земли и не достигал окрестных домов". Свёрток от удара об землю разорвался, и из него, быстро впитываясь в землю, вытекала неопределенного цвета слизь. Раздосадованный ворон, громко выругавшись, улетел прочь. "Ну да, ведь завтра Крисмасу! Эти дикари не могут его не отмечать!" Не теряя драгоценных минут, Ямадзаки поспешил домой и подробным образом изложил в блоге свои последующие действия. Весь негатив Ямадзаки был направлен против иностранцев. Именно они мешали ему жить. Именно они третировали его физически. Именно они уничтожили его материальное благополучие. Именно от них возвращается его жена в приподнятом настроении. "И кстати, почему?" Если быть до конца откровенным, то Ямадзаки было лень размышлять над тем, как и с кем проводит время его жена. Просто уже завтра он не сможет платить ни по одному её счету. "Сказать ей, что ли, об этом? Нет, пусть это будет рождественским подарком". Но главный подарок он преподнесёт Родине! Он избавит её от грязи, он очистит её до блеска, он вернёт её первозданность! "Галактика Япония должна быть освобождена от иностранного порабощения раз и навсегда!" Не рискуя полностью полагаться на собственный талант в таком деле, Ямадзаки решил обратиться к наследию предков. Из многочисленных бумаг, оставшихся от самоубийцы-отца, на белый свет была извлечена тетрадь, которую родитель наказал особенно беречь. В ней хранилась фамильная реликвия: формула вещества, составленная дедом еще в далеком 1944 году, когда тот служил в Маньчжурии под руководством бравого генерала Сиро Исии. Группа генерала Исии, носившая кодовое название 731 отряд, специализировалась на создании бактерий различных болезней. Дед Ямадзаки в области производства бактериологического оружия не преуспел. Его креативность вылилась в формулу легко воспламеняющейся жидкости, способной скоро и без остатка выжечь всю органику в обозримом радиусе. В первый и в последний раз он провел несанкционированное испытание своего изобретения как раз в тот день и час, когда с инспекцией в отряд нагрянул только что назначенный главнокомандующим Квантунской армии генерал Отодзо Ямада. В одно мгновение была уничтожена лаборатория с дорогостоящим оборудованием и образцами успешно протестированных бактерий холеры и сибирской язвы. Чудом уцелевший генерал Исии кровью написал прощальное письмо своей русской любовнице и отключился. Многие пожалели, что не навсегда. Главнокомандующий Ямада, которого телохранители кое-как успели оттащить от пепелища, в своем дневнике был гораздо лаконичнее: «Кошмар!». А по дороге в Харбин он написал рапорт в генеральный штаб о непланомерном расходовании средств в 731 отряде. В результате, дед Ямадзаки вместе с настоятельным предписанием "вычеркнуть формулу из памяти" был выслан из Маньчжурии в Японию. По возвращению домой он прежде всего педантично законспектировал для семейного архива технологию производства смертоносной жидкости, после чего с помощью лошадиной дозы алкоголя выполнил приказ, о чем в тот же день, как смог, доложил в вышестоящую инстанцию и на всякий случай подал в отставку, которая, к его искреннему изумлению, была тут же принята. Дрожащими руками Ямадзаки переворачивал бесценные страницы с описанием взаимодействия гелигнита, бертолетовой соли, хлората калия и нитроглицерина. Благодаря добросовестному деду, часть необходимых составляющих он нашёл в его армейском сундуке. Часть веществ пришлось заменить более современными, а главное – доступными аналогами. Время пролетело незаметно, и к позднему вечеру перед ним красовался усовершенствованный вариант. Из записей выходило, что пол-литра полученной смеси достаточно для разрушения объектов на площади одного квадратного километра. Ямадзаки изготовил десять емкостей по пол-литра. На всякий случай. Орудие было готово. План проработан. Результат гарантирован. Когда же приготовления были завершены, его охватила паника. "А не тонка ли моя кишка? Одно дело, когда пойманные на откатах парламентарии или члены правительства, боясь всенародного позора, вешаются на галстуках у себя в офисе. Или когда группа друзей из социальных сетей, впервые встретившись, пускает углекислый газ в салон автомобиля. Ну, прямо, как в пословице: «вместе не страшно и реку переплыть». Совсем другое дело, когда совершаешь поступок для Родины в полном одиночестве. Даже Юкио Мисима был в окружении учеников, когда вспарывал себе живот. Даже камикадзе во время войны напутствовали старшие чины. Да и к тому же они вылетали дружно, вместе. Нет, одному все же боязно. Вспомнив, что летчикам-камикадзе для храбрости перед вылетом было положено выпивать стопочку, Ямадзаки достал из шкафа уже начатую пятилитровую бутылку бататовой настойки, налил себе в стакан и размешал наполовину с водой. Выпил. Стало полегче. С каждым следующим глотком душа становилась невесомее и безответственней, а голова тяжелее и пятнистей. "Выходит, это моя судьба быть одиночкой". Ямадзаки подлил себе еще. "В конце концов, когда в стране нет лидера, должен же кто-то показать пример и повести за собой остальных". За спиной Ямадзаки висели ослепительно белые кальсоны, постиранные женой. Бататовый Ямадзаки стремительно быстро из россыпи мыслей выкристаллизовал одну, единственно верную: "Я – верный сын Ямато". Третий стакан размазал его по столику. Он провалился в сон с улыбкой путешественника, который после долгих поисков нашел-таки свою Америку. 9 Праздничный день Ацуко решила провести в общежитии. Муж с раннего утра закрылся у себя в комнате, поэтому ей удалось улизнуть из дома незамеченной. Азарт поиска перспективного любовника столкнул Ацуко с уютно-депрессивным пропойцей Михаилом Альбертовичем Филипповым. Михаил Альбертович, как его уважительно называла русско-говорящая диаспора, или просто Миша, как его называли все остальные, был одним из самых возрастных жителей общежития. К своим 44 годам на родине в Харькове он успел стать ведущим специалистом-проктологом, защитить докторскую диссертацию, возглавить кафедру и написать книжку "Занимательная проктология для младших школьников в диалогах и рассуждениях". На свои достижения он смотрел скептично, как на серию печальных недоразумений. В особенности это относилось к эффекту, который произвела его книга на японских коллег. Михаила Альбертовича пригласили в Японию для обмена опытом. Вот уже три месяца он находился в этой гостеприимной стране. Все три месяца он пил. Пил с привлекательной обреченностью, но не без ноток апокалипсического фатализма. Пил в основном виски, а когда денег становилось меньше, пил дешевое вино из ближайшего круглосуточного. В дни, когда денег не было вовсе, Михаил Альбертович писал статьи в англоязычные журналы, ходил на практику в больницу при университете, проводил мастер-классы, а в конце месяца аккуратное японское правительство пополняло его счет, и он опять уходил в запой. Причиной запоя был целый комплекс факторов. Во-первых, солидный размер стипендии. На первых порах употребление алкоголя стало для него вопросом жизни и смерти. Надо было потушить первичный шок и переварить эти цифры на уровне реалий мира, в котором до этого существовал Михаил Альбертович. Следом за восстановленным внутренним равновесием пришел безалкогольный этап, который, впрочем, стремительно завершился. С одной стороны, пути расходования получаемых средств значительно разнообразились, а с другой, – непонятно было, чему отдать предпочтение. Тогда он пошел от глобального. Даже если и откладывать все деньги, рассуждал Михаил Альбертович, накопленной суммы все равно не хватит на покупку отдельной квартиры. От престарелой матери никогда не переехать. Во-вторых, он искренне не понимал, почему его коллеги так носятся с ним. В вялых попытках найти истину он поставил перед собой задачу – полюбить страну восходящего солнца. Может, тогда удастся понять этих странных людей? Когда его только пригласили в Токио, Япония представлялась ему смешением древних традиций и современного хайтека. Лубочную Японию Михаил Альбертович обнаружил лишь частично в Киото. Хайтек же ограничился унитазами со встроенной функцией биде. Привычное уныние вернулось в сердце Михаила Альбертовича и оставляло его лишь эпизодически. Правда, еще оставались японки. Ведь по возвращению на родину его обязательно спросят: «Ну, как там в Японии японки?» И не ответить нельзя. Ведь не импотент же. Нельзя сказать, что у себя дома Михаил Альбертович был избалован женским вниманием, но и уродом он тоже не являлся. Врач, доктор наук, в конце концов, он имел определённую популярность среди поклонниц интеллигентов в очках. Тут стоит обязательно напомнить, что сам он из Украины, и поклонницы были в основном украинки. А кто в мире может сравниться с чернобровой, черноглазой со всеми соответствующими формами, несущей себя словно лебедушка, и подающей себя, минимум, прынцессой? Пожалуй, только латиноамериканки. Но такие его пока к телу не подпускали. И вот он в центре Токио. Октябрь. Жара спала, тайфуны прошли. На улице солнечно и радостно. Однако радости-то как раз Михаил Альбертович и не испытывал. Девушек для себя он разделил вначале на два вида: незамужних и замужних. Потом незамужних еще на два: тех, которые работали – офисных и на учащихся – молодняк. Замужних и офисных, по мнению Михаила Альбертовича, объединяло полное отсутствие индивидуального стиля, общая пришибленность и какая-то патологическая бесформенность: части тела неакцентированы, обувь отчего-то стоптанная, отсутствие толкового макияжа. С благородными женами и услужливыми мамашами было ещё грустнее. В мрачных одеждах, подобно черным вдовам, вооруженные черными зонтами, они пролетали привидениями на велосипедах, только их и видели. Михаил Альбертович долгое время прибывал в уверенности, что в стране объявлен многодневный траур. Но он явно затягивался. Когда доктор вышел из этого заблуждения, то вообще отказался что-либо понимать. Он всегда считал, что одежда нужна женщинам, чтобы соблазнять. Но определить, особь какого пола и вида мог соблазнить такой стиль, было выше его отнюдь не средних умственных способностей. На фоне охватившей его хандры Михаил Альбертович диагностировал у офисных одно, но очень выигрышное отличие от замужних – отсутствие маниакально-демонического взгляда женщины, добровольно-принудительно посвятившей себя прихотям детей и пропитанному сексуальным равнодушием мужу. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/gambaru/krismasu/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 59.90 руб.