Сетевая библиотекаСетевая библиотека

«Злой город»

«Злой город»
«Злой город» Наталья Павловна Павлищева НастяДева войны #2 Новый роман от автора бестселлеров «Княгиня Ольга» и «Дева войны. Кровь и пепел». Продолжение приключений нашей современницы, «провалившейся» в кровавый 1237 год, в страшную зиму Батыева нашествия. Уже пала Рязань, истекают кровью пограничные княжества, а беспощадная орда, словно железная саранча, опустошает Русскую Землю… Сумеет ли «попаданка» из будущего, оказавшаяся в теле юной боярыни, изменить ход истории? Спасет ли Евпатия Коловрата и его «храбров»? Отстоит ли Козельск, полтора месяца отбивавший все штурмы и прозванный татарами «Злым городом»? Обрезав девичью косу и «вздев» кольчугу, назвавшись мужским именем и выдав себя за юношу-дружинника, она принимает бой! Наталья Павлищева «Злой город» Часть 1 С Евпатием Коловратом Глава 1 Рязани больше не было. Совсем. Вокруг только обгорелые бревна бывших домов и трупы… трупы… трупы… бесконечное множество рассеченных тел, отрезанных рук, отрубленных голов… И красно-черный снег. Копоть и кровь… и ярко-голубое небо над головой… Я сидела возле бывшего Успенского собора, где совсем недавно спорила с юродивым Михалкой, и пыталась осознать этот факт. Я одна… во всей Рязани осталась только я… Вчера взяла Николин меч и поклялась убивать татар, пока смогу держать его в руках, но как это сделать? В одиночку я татар не догоню. О том, что пора обратно в Москву, не думалось вообще. Не было ни тридцатилетней успешной женщины из Москвы двадцать первого века, ни пятнадцатилетней боярышни, в которую меня «вселили» несколько месяцев назад, остался единый клубок воли и желания добраться до Батыя и разорвать его своими руками. – Настя… Почему-то увидев прямо перед собой Вятича и услышав его голос, даже не удивилась, словно так и должно быть. Теперь я уже ничему не удивлялась вообще. Зато горло сдавило, и изнутри вырвался не то всхлип, не то стон: – Они убили всех… – Я вижу. Пойдем, тебе пора. – Нет! – Даже меч за спину спрятала, вернее, попыталась спрятать. – Я никуда не пойду, пока не убью Батыя! Вятич глянул мне за спину. – Настя, косу обрезала? – Я не Настя! Я Никола, пока не убью Батыя! Это не упрямство, просто понимала, что иначе не смогу. После увиденного в растерзанной Рязани, после случайного спасения среди горы трупов я не могла думать ни о чем другом, кроме убийства Батыя. Несколько секунд Вятич смотрел мне в лицо, и его глаза не изменили цвет, они были голубыми, как весеннее небо. Потом снова позвал: – Пойдем. К Евпатию Коловрату в дружину. Я даже вскрикнула, неужели Коловрат пришел? Вятич кивнул: – Да. Пора. – И вдруг протянул невесть откуда взявшийся в руке кусок хлеба: – Есть хочешь? Конечно, хотела, ведь уже столько дней крошки во рту не было. Но об этом как-то не думалось, убив последнего татарина во дворе у Николы, я двигалась словно во сне, собирала убитых, складывая их рядками, как-то спала ночь… Вятич отдал мне свою лошадь, посоветовав: – Если не знаешь, что делать, отпусти поводья, Слава сама вывезет. И не мешай ей крутиться во время боя, она раньше тебя увидит опасность. Это была умница Слава, я помнила кобылу еще по Козельску и понимала, что сотник прав, Слава куда лучше меня разбирается в сложности поведения во время сражения. Сам Вятич пересел на заводного Бурана. Хорошо, что он был о-двуконь, как это называлось, то есть имел запасную лошадь. Так я оказалась в дружине Евпатия Коловрата. Единственный вопрос, который мне задали: – Когда? – Ушли вчера поутру… Евпатий кивнул, словно соглашаясь сам с собой: – Успеем догнать. Ему возразил богато одетый дружинник, при этом Вятич почему-то сжал мое плечо и заслонил собой от говоривших. – Князь Роман велел к Коломне идти. Вяло проползла мысль, что Роман жив… – А вот это простить?! И Коломна небось не готова… – Не готова. – Значит, задержим. Вперед! Коловрат не говорил пламенных речей (может, я такие пропустила?), он не убеждал, не звал на подвиги во имя Руси. Каждый сам знал, что если на Русь пришла степная беда, то все должны встать на защиту, а сожженная Рязань требовала отмщения. Никто не сомневался, что нужно мчаться вперед и убивать татар, сколько бы их там ни было. Как же им объяснить, что ордынцев много, так много, что огромное поле казалось под этой лавой черным? Попробовала сказать Вятичу, тот внимательно вгляделся в лицо, кивнул: – Приходишь в себя. Соображать начала. Евпатий знает о числе татар, сказали. Мы не будем воевать со всеми, нам надо их остановить и задержать, пока у Коломны подготовятся. Я вспомнила, что именно так Евпатий Коловрат и поступил, его дружина действительно сильно задержала Батыево войско, позволив князьям у Коломны подготовить место будущей битвы, поставив надолбы. Правда, это мало помогло, все равно все были побиты, бежал только сын великого князя Всеволод Юрьевич с маленькой дружиной. «Мой» князь Роман Ингваревич погиб, причем не просто погиб, его голову принесли Батыю на острие копья. Никакое мое участие в событиях историю не изменяло, все продолжало случаться, как и было описано в летописях. На реке Воронеж наших разбили, Рязань взяли и сожгли именно в те дни, как написано… Это означало, что Роман действительно погибнет. Оставалось только мстить Батыю и его ордынцам за смерть дорогих людей и вообще за всех русских, погибших по их вине. И мне было уже все равно, что станет со мной самой. Вятич просил осторожнее… Зачем? Только для того, чтобы успеть убить как можно больше врагов, иначе незачем. Мысленно я превратилась в машину для убийства ордынцев! Хорошо бы стать этаким автоматом, чтобы взмах меча – и ордынец упал, другой – и упал еще один… Я бы тогда не останавливалась. Налево – направо, налево – направо… и в конце сам Батый… Они же обязательно будут защищать его до последнего. Или не будут? Вот в чем вопрос. Ого, шекспировские интонации появились. Будут или не будут? Вот когда остальных уже убили, последние отдадут жизнь за эту сволочь или просто драпанут, бросив его под мой меч? Я так размечталась об убийстве Батыя, что перестала воспринимать окружающее окончательно. Мое настроение совсем не нравилось Вятичу, он несколько раз пытался разговорить: – Настя, нельзя жить одной мыслью, ты же человек. – Ты не видел сожженной Рязани… – Видел! Именно поэтому хочу остаться человеком, человеком, пойми! – Это значит жалеть ордынцев и не убивать, а уговаривать, чтобы ушли по-хорошему? Они этого не сделают, уверяю тебя. – Ты о чем? Убивать, конечно, и безжалостно, чтобы не просто испугались, а умерли от страха. Только сама проснись. Очнись, у тебя в глазах пепел. – Это рязанский пепел. – Боюсь, как бы не стал твоим собственным. Если не очнешься, погибнешь. Ты не берсерк и стать им не можешь, да и берсерки, если не в бою, не ходят в трансе. В таком состоянии ты погибнешь при первой же стычке. Я вяло подумала, что Вятич слова-то какие знает, но почему-то не удивилась. «Будил» он меня долго, но встряхнулась я в первом же бою, вернее, перед ним. Наш дозорный отряд, едва успев повернуть за лесок, метнулся обратно. Стало и без слов ясно: татары. Действительно, только различие в скорости движения наших и татарских лошадей позволило дозорным успеть уйти от татарской тысячи. На наше счастье это была легкая конница, прикрывавшая их обозы сзади. Евпатий все же кое-что напомнил: – Степняки – конники умелые, они к седлу приучены так, что и спят в нем. И к лукам привычны тоже. Сначала луки в ход пустят. Как наскакивать начнут, щитами загородиться, но глаз не спускать и хода не сбавлять, иначе побьют стрелами и уйдут. Упускать нельзя. Вятич, в свою очередь, попросил: – Ты постарайся в седле удержаться и от мечей увернуться. Показавшиеся из-за леса первые всадники на мохноногих невысоких лошадках что-то закричали своим, чуть покрутились и умчались. Значит, предстоит атака. Подскочившие дозорные подтвердили: татары там, сейчас нападут. Евпатий дал сигнал к бою. Все как-то подтянулись, напряглись. Мне предстоял первый настоящий бой, все же это не стычки на стене при помощи ковшика с кипятком или засапожного ножа, теперь в дело шли мечи и копья. Я пыталась понять, что чувствую, и с изумлением осознала, что просто ничего не чувствую. Вятич прав, надо проснуться, иначе в таком сонном состоянии не убью ни одного татарина, зато сама погибну. Не жаль, что погибну, жаль только, что бесполезно. Очнулась совершенно неожиданным образом. Из-за леса вывернула татарская конница с луками наизготове, понеслась на нас. Дружинники в ожидании стрел подняли щиты. У меня щита не было, и я вдруг… завизжала! Вообще-то, я не слишком сентиментальна и не визглива, но тут… То, что вырвалось из моего горла, даже визгом назвать нельзя. Сочетание поросячьих интонаций с громкостью реактивного двигателя подняло на крыло всех птиц в округе, а лошадей заставило просто встать на дыбы. Наскакивавшая на нас тысяча остановилась как вкопанная. Нескольких мгновений замешательства хватило, чтобы в них полетела туча стрел с нашей стороны. Татарская атака захлебнулась. Всадники развернулись и быстро скрылись за лесом. Подъехавший ко мне Евпатий с изумлением заглянул в лицо: – Это ты… как? Я только пожала плечами, сама не знала. Вообще боялась, что после столь оглушительной арии сорвала связки. Попробовала прошептать: – Не знаю… Получилось, и даже без напряжения. И чуть громче тоже получилось. Вятич усмехнулся: – Секретное оружие? – Я с перепугу… – Молодец, помогло. Но лучше не повторяй, собственная кобыла снова понесет… Еще некоторое время на меня оглядывались с откровенным любопытством. Но удивляться некогда, даже отогнав татар, Евпатий не собирался ни отсиживаться, ни прятаться, мы поспешили за нападавшими. Ревуны всегда работали только для отпугивания. Придя в себя, татары решили, что нападать все равно нужно, а потому предприняли вторую атаку. Но теперь мы видели, сколько их и как движутся. Наша дружина пошла навстречу. Под конскими копытами дрожала земля. Быстрее, быстрее, еще быстрее – два конных вала двигались один на другой. Чтобы уничтожить заслонную татарскую тысячу, нам пришлось охватить ее подковой. Татарские кони низкие, даже я с высоты своей Славы видела чуть ли не затылки, потому расстреливать их не так уж сложно, тем более тысяча явно не была тяжеловооруженной. Позже я поняла, что это вообще какая-то легкая конница, видно, Батый не ожидал каких-то неприятностей со стороны сожженной им Рязани, за что и поплатился. Наша дружина сшиблась с татарами. Как же страшно, когда сталкиваются две конные дружины! Звон клинков, грохот от ударов мечей и копий о щиты, ржание поднимающихся на дыбы лошадей, людские крики… все слилось в такой шум, что заложило уши. Я мгновенно поняла, что действительно главное – удержаться на коне, стоит упасть – и спасения не будет: просто затопчут. Вокруг мелькали чужие свирепые лица, скалили зубы лошади, громыхало, сталкиваясь, железо, предсмертные крики воинов смешивались с безумным ржанием поднятых на дыбы коней… Сначала было одно желание – вырваться из этого безумного клубка людской и конской ярости, но постепенно ярость захватила и меня. Следующие несколько секунд пыталась увернуться от чьих-то ударов, ловко наклоняясь и отскакивая. Но уже немного погодя и звуки в мир вернулись, и я сама, очухавшись, принялась рубить мечом налево и направо, причем сделала интересное наблюдение и стала применять новый, почти революционный метод боя. Произошло это нечаянно, не сумев дотянуться до какого-то татарина, я с досады… сунула мечом под хвост его кобыле! В следующий миг сама едва успела отскочить от падающего со вставшей на дыбы лошади ее хозяина. Дальше о нем можно было не беспокоиться. Однако очередной удар пришелся не по крупу татарской лошади, а по морде. Получилось это тоже неожиданно, просто у них лошади умели кусаться. Эта тварь собиралась цапнуть мою Славу! Мы своих не сдаем, увидев лошадиный оскал, я от души врезала ей по зубам острием клинка. Как потом выяснилось, именно это спасло меня саму от меча хозяина лошади. – Настя! – В пылу схватки Вятич забыл о моем новом статусе. Он прикрыл меня, но удар чьего-то меча все же здорово задел бок, на мгновение дыхание просто остановилось, и только усилие воли позволило удержаться в седле. Зато я сама тут же ткнула куда-то в сторону и обнаружила, что приходится вытаскивать меч из живота нечаянно убитого врага. Ой, мамочки! Пару секунд после этого я как идиотка старательно стряхивала кровь со своего клинка, а потом еще и попыталась вытереть его о чью-то татарскую лошадь. Бедная кобыла, если и не погибла, то побрита оказалась основательно. Во всяком случае, я машинально отметила прилипший к клинку клок волос от ее гривы. Но для сантиментов времени просто не оставалось, вокруг шел бой, и жестокий бой. Дальше я остервенело рубила мечом, пытаясь лишь сообразить, не свой ли передо мной. Различала только по лошадям, остальное смешалось в единую массу, среди которой сверкали клинки и раздавались вопли. Мне было страшно, так страшно, как не было даже в Рязани с трупами в обнимку. Боялась не гибели, если сразу, то хорошо, боялась упасть и быть попросту затоптанной, боялась, что ранят и останусь калекой, боялась боли, крови, лязга железа, злых лошадей и людей вокруг. Может, именно от страха рубила так, словно собиралась в одиночку уничтожить всех татар вместе с их конями! Причем как можно скорее, пока не убили меня саму. И вдруг… татары почему-то бросились бежать. По какому-то знаку вся масса повернула от нас прочь. Тут же раздался крик Коловрата: – Догнать! Живыми не выпускать! Ни единого живого! Мы догоняли. Наши лошади куда быстрее, монгольские очень выносливые, но неспешные, они бегут долго, но медленно. Окружив их подковой, мы просто уничтожали монгольскую тысячу! Дружинники на скаку вытаскивали луки, натягивали тетиву… Мне это было недоступно, ни лук натянуть, ни тем более удержаться при этом в седле я не могла. Зато татарина догнала и, не заморачиваясь, полоснула по заду его лошади. И снова Слава едва успела отскочить в сторону, упавшего затоптали наши, скачущие следом. Еще пяток лохматых коняк пострадали от моего меча именно так. Жаль животных, но надо знать, кого на себе носить, могли бы взбрыкнуть и раньше или вообще кусать не наших милых лошадок, а своих сволочей-хозяев. Как бы приучить монгольских лошадей сбрасывать своих всадников сразу, как только увидят нашу атаку? Может, Вятич лошадиный язык знает? Поняв, что именно я думаю, ужаснулась: ну совсем сбрендила в этом тринадцатом веке. Первая стычка с татарами оказалась исключительно удачной – мы напрочь разбили двухтысячный заслон обоза! Евпатий подал сигнал, чтобы остановились. Надо разобраться с ранеными и убитыми. Вперед за лесок поскакали дозорные, чтобы, если вдруг появится еще одна тысяча или даже сотня, не оказаться застигнутыми врасплох. Дружинники соскакивали с коней, вытирали свои мечи и сабли, подходили к товарищам, окликали раненых, сносили в сторону убитых, добивали раненых татар, только пару человек в одежде получше добивать не стали, видно, сохранили как языков. Кто-то уже стал перевязывать раны себе или другу… Я оглянулась вокруг, ища глазами Вятича. Он подъехал совсем не с той стороны, откуда я ждала, покачал головой: – Как за тобой приглядывать? Ты чего в первых рядах помчалась-то? – Где? – Даже сама не поняла? Ты же следом за Евпатием была в первом ряду. – Вятич вдруг рассмеялся: – А ловко у тебя получается лошадям по крупу. – Но ведь действует! – Конечно. И хорошо действует. С десяток уничтожила. Одна – десятерых, это счет. Я понимала, что убила не десять татар, а их лошадей, но хозяева были просто затоптаны другими всадниками. Тоже дело. – Ты не ранена? Давай, посмотрю. У меня действительно невыносимо болел бок, по которому попал меч, но посмотреть удалось не сразу. К нам подъехал Евпатий Коловрат. – Тебя как зовут, сынок? – На… Никола. – Ловко у тебя получается лошадей татарских бить. Жалко, конечно, коней, но все одно погибнут… Только вперед не лезь, неопытен пока еще. – Ага, – кивнула я, морщась от боли, любое движение давалось с трудом. Это заметил и Коловрат: – Ты не ранен ли? Вятич потащил меня в сторону перевязываться. И только тут я сообразила, что снять рубаху просто не могу. – Отъедем чуть дальше. – Вятич, я как-нибудь сама. Он внимательно посмотрел мне в глаза: – Ты захотела быть Николой? Так будь до конца. Я же не показываю тебя всем. Пойдем! От настоящей раны меня спасла кольчуга, но удар был слишком сильным, и ребро наверняка сломано. Это сказал Вятич. У него оказались руки хирурга, то, как сотник ощупывал мой многострадальный бок (я вспомнила, что бок болел и тогда, когда я только очнулась в этом теле в Козельске), говорило о профессионализме. – Придется туго перетянуть и постарайся не наклоняться пока. Легко сказать, а выполнить как? Вятич бинтовал меня полосами, оторванными от чьей-то рубахи (наверняка оторвал у убитого), а я дрожала, как осиновый лист на ветру. – Замерзла? Я быстро. – Н-не-ет-т-т… Я действительно не замерзла, просто сказывалось напряжение боя. Одно дело обливать лезущих на стены татар кипятком и совсем другое – вот так размахивать мечом или уворачиваться от ударов самой. – Ты еще молодец, меня после первого убитого выворачивало так, думал, и кишок не останется. – М-меня тож-же… – В Рязани? – Он спрашивал деловито, а руки в это время ловко пеленали мое тело. Может, его тон, а может, уверенные движения рук заметно успокоили. Потом я поняла, что Вятич нарочно так и делал, начни он ахать, я испугалась бы до конца жизни, а сотник сделал вид, что все это уже проходил, и я перестала трястись. – Ага. Вятич помог надеть поддоспешник и кольчугу. – Ну как ты? – Спасибо. – Пойдем, кровь отмоем. Мы принялись смывать кровь с оружия, с одежды. Рукоять клинка была липкой от крови, одежда и даже лицо забрызганы. Вятич усмехнулся: – Умой лицо, вся в крови. Хоть в чужой? – Да. – И то хорошо. Все это время он приглядывался ко мне, словно боясь, чтобы не грохнулась в обморок. Я усмехнулась: – Не смотри так, я уже ничего не боюсь. В Рязани осталась жива только потому, что упала со стены вниз на трупы и была ими же сверху закидана. А потом с этими трупами сидела почти три дня. И первого татарина убила там. И второго зарубила тоже. На мою руку легла твердая и одновременно ласковая рука: – Все пройдет. – Знаю. Девиз Соломона: «Все проходит, пройдет и это». – Правильно сказал. Соломон – царь мудрый. Мне бы удивиться тому, что Вятич знает, что Соломон – царь, но меня заботило другое. – Вятич… как ты думаешь, наши у Коломны выстоят? Не могла же я открыто спросить, останется ли жив князь Роман? Сотник вздохнул: – Ой ли… Но чем больше мы татар здесь побьем, тем меньше до Коломны дойдет. Евпатий прав, надо их задержать. А со стороны звала труба, отдых закончился, пора догонять татар. Мы побили охрану обоза, теперь предстояло разметать сам обоз. Трудно, но иначе зачем мы здесь. Уже заметно вечерело. Отправленные на разведку дружинники сообщили, что обоз встал на ночевку, он велик, но охраны мало, видно, основная билась против нас. Нападать на обоз ночью было опасно, можно побить своих. Коловрат и сотники принялись обсуждать, что делать. А Вятич, кажется, что-то себе придумал. – Нас… Никола, ты можешь звуки повторять? – Какие? – Волчий вой изобразить сможешь? – Не знаю, не пробовала… бовал… – Попробуй. Вятич тихонько завыл, вокруг забеспокоились лошади. Пришлось отойти подальше и попробовать еще раз. У меня получилось только раза после пятого, а с десятого и от моего голоса кони в дружине едва не оборвали привязи. Разозлился Евпатий Коловрат: – Вы что же делаете?! – Евпатий, отпусти нас с Николой ненадолго. – Куда, татарских коней воем пугать? – Да. – Ох, смотри, попадетесь. – Ни фига! – гордо объявила я. – Чего? – Не попадемся. – Вятич тянул меня за рукав в сторону. – Придержи язык. Может, останешься? – Ни фига! – снова заявила я. Вятич только сокрушенно покачал головой. Отвязаться от меня Вятичу не удалось, пришлось брать с собой. Я видела, как у сотника не лежит к этому душа, но настояла на своем. Тот вздохнул и махнул рукой: – Пойдем. Он наставлял, чтобы только шла осторожно, если шумну и привлеку внимание татар, то нам обоим конец. Степняки и на звук стреляют отлично. Сапоги у нас мягкие, юфтевые, под рубахи надеты кольчуги, тулупчики старательно подпоясаны, и оружие тоже старательно проверено. Пробирались на цыпочках, хотя я не очень понимала, почему мы не дождались полной темноты, тогда подойти будет легче. Вятич объяснил: пока татары еще не слишком беспокоятся отсутствием своей охраны, считают, что та добивает нас. А вот немного погодя будут осторожнее. И все же татары дозор выставили, правда, на наше счастье, очень небольшой. Вятич тронул меня за рукав и кивнул вперед. По берегу прохаживался татарин, оглядывая округу. Теперь движение Вятича, приказывающее мне лежать неподвижно, было резким и не терпящим возражений, я кивнула. Нужно подчиняться, иначе больше не возьмет. Если вообще будет это больше… Я наблюдала за своим наставником, затаив дыхание. Дозорный осматривал стан, потом дальние подступы к остановившемуся обозу, но ни садиться, ни уходить не собирался. Во дисциплинка… Хорошо хоть стоял к нам спиной. Вятич ужом подполз к татарину, вот вытащил из-за пояса топор и… Татарин вдруг начал разворачиваться в сторону сотника! Видно, почувствовал опасность спиной. Ни подать сигнал тревоги, ни даже просто вскрикнуть не успел, топор просто снес ему голову с открытым ртом. Вятич ловко подхватил падающее тело и так же ловко сунул его в куст. Но охранник мог быть не один, значит, надо посмотреть остальных, чтобы на нас также не напали сзади. Я поняла жест Вятича, показывающий, чтобы я наблюдала за округой. Осторожно оглядываясь, все же косила глазами в его сторону, но не увидела, как он уложил второго татарина. Мы выползли почти на берег Оки, и тут сотник сделал что-то непонятное, он стряхнул на свою голову почти весь снег с куста, сразу превратившись в подобие сугроба. Я, не задумываясь проделала то же с собой. Вятич показал мне, чтобы оставалась на месте. Я отрицательно помотала головой. Увидела его кулак и… в ответ скрутила кукиш. Глаза Вятича смеялись, это было видно даже в полутьме, он снова показал кулак и осторожно пополз вперед. На берегу стало на два сугроба больше. Уже совсем стемнело. У костров расположились татары, а чуть поодаль сидели связанные пленники. А добра-то награбили! Обоз располагался прямо на льду Оки, не желая подниматься на довольно крутые берега, только выставили по ним вот такие маленькие дозоры, как тот, что уничтожил Вятич, и ждали возвращения охраны. Костры были видны далеко вперед, да и назад по ходу тоже, обоз большой, мы забрались, конечно, не в середину, но и не с краю. Вятич знаком показал, чтобы я оставалась на месте, а он отползет чуть дальше. Было очень страшно, но я кивнула. Сама напросилась. Еще через мгновение сотника я уже не видела и тут же поняла, что настоящего страха не знала. Вот теперь стало жутко, ночь, внизу на берегу татары, вокруг стеной лес, а я одна, и никакой защиты. Сердце билось так, что его звук наверняка был слышен по всему берегу, но никто почему-то не обращал внимания. В ушах стоял настоящий грохот. Они что, считают, что у русских всегда так? И вдруг с той стороны, куда уполз Вятич, я услышала тихий волчий вой. Сначала был всплеск радости, в жутком волчьем голосе послышалось что-то родное, но тут же мелькнула мысль, что это может быть настоящий волк! Отогнав ненужную мысль от себя, я тихонько попробовала и свой голос, боясь, что со страху ничего не получится. Получилось. Теперь выли уже два волка. Внизу заржали и заметались на привязи кони, вскочили и забегали татары. Несколько человек бросились ближе к берегу, вверх полетели стрелы и горящие головни. Вот тут я порадовалась, что тоже выгляжу простым сугробом. Вятич замолчал. Снова стало жутко, а вдруг его ранили? Я тихонько вопросительно подвыла. Сотник ответил, но прервал звук резко. Понятно, надо чуть помолчать. Помолчали. Татары начали уже успокаиваться, как почти над моим ухом снова раздался вой. Я чуть не заорала от ужаса сама. Вятич двигался совершенно бесшумно и незаметно, и я просто проглядела его появление рядом. Чуть толкнув меня в бок, сотник показал, что надо уходить к лесу. Почему, мы же так хорошо повыли, могли бы еще? Но требование было непреклонным. Стоило забраться чуть подальше, как я поняла, зачем это было сделано. На берег выскочили несколько татар, вооруженных луками. Они внимательно оглядели округу и принялись просто прочесывать то место, где мы недавно лежали. Только бы не сунулись вглубь. Вятич приложил руку к моим губам, чтобы молчала, и пригнул голову в снег. Поняла, зарылась и теперь уже только слушала. Вой волка раздался чуть подальше. Что это, Вятич отполз или действительно волк?! Татары загалдели и опрометью бросились вниз. Ага, испугались гады! Я уже поняла, что это сотник, и поддержала его. На льду снова заметались кони, забегали люди, раздавались крики, визг, ругань… Мы выли долго и старательно, настолько перепугав монгольских коней, что обоз превратился в одно сплошное месиво. Не выдержав напряжения, с привязей окончательно рванули лошади, перевернули часть саней, затоптали и разметали несколько костров. Татары начали метать стрелы в нашу сторону, но мы находились на расстоянии, а зайти в глубь леса вражины не решились. Я решила поэкспериментировать. Мой голос принялся выводить рулады. Где-то вдали ему ответили. Во как – переговариваться с волками, это дорогого стоило. Но почти сразу ко мне метнулся Вятич, его ладонь закрыла рот, а сам сотник зашипел на ухо: – Сдурела?! Делай, как я, и не смей по-другому! Соберешь к нам всех волков округи. Бегом! – Он тащил меня за руку по лесу так, словно за нами действительно гналась волчья стая. Уже на месте Вятич покачал головой: – Ты хоть представляешь, что пела?! – Что? – Призывную песнь волчицы. У меня внутри похолодело, ведь действительно могла собрать всех волков в округе. Одно хорошо – мы были недалеко от татар, а волк мне отвечал с той стороны реки. Но ощущение, что в спину из темноты смотрят желтые глаза, долго не проходило. – Вятич, а с волками подружиться можно? – Подружиться можно с кем угодно, только для этого голову на плечах иметь надо. – Вот бы подговорить волков потрепать обоз. – Подговорили уже. И еще подговорю, только без тебя. – Я больше не буду самовольничать. Как выбрались к своему стану, закончив волчий концерт, не помню. Только там я поняла, как устала и замерзла от лежания в снегу. А еще – как боялась. Вятич проследил, чтобы я развесила мокрый тулуп у костра, заставил надеть чью-то большую шубу и устроил отдыхать: – Спи до рассвета, уже немного осталось. – А ты? Неужели еще пойдет? Тогда и я тоже. – И я посплю, завтра трудный день. Мы устроились у костра. Я невольно привалилась к плечу Вятича, он пересел, чтобы мне было удобнее, пристроил мою голову и притих. И мне вдруг стало рядом с ним так хорошо и надежно, не страшны никакие татары, мечи, вздыбившиеся лошади… Показалось, что все самое страшное уже позади, когда я была одна среди мертвецов Рязани. А теперь у меня есть родня в Козельске (о том, что до Козельска еще нужно дожить, почему-то не думалось) и брат рядом. Вятич действительно словно старший брат. Впадая в дрему, я попыталась сообразить, сколько ему лет. – Вятич… а сколько тебе лет? – Спи! Один из дружинников заметил: – Хороший мальчонка у тебя. Носишься ты с ним, точно с девкой красной. – Ему в Рязани досталось, всех убили, а он среди трупов три дня пролежал. – Охти! – откликнулись слышавшие. – И не сбег? Тебя, что ли, ждал? Мне хотелось сказать, что Коловрата, но язык не слушался. Ответил Вятич: – Дружину черниговскую. Я подумала, что правильно, ведь о Коловрате я знать не могла, а рассказывать здесь о моих закидонах с памятью о будущем ни к чему, и так то визг, то волчий вой… Не дай бог коситься станут. К утру разведчики сообщили, что обоз основательно потрепан, напали волки, видно, началась паника и часть саней просто перевернута, что-то сгорело. – Вятич, это мы такой шорох навели или настоящие волки? – Настоящие, но созвали их мы. Евпатий кивнул: – Молодцы, хорошо постарались… Ну и нам пора, им нельзя давать продыху! Обоз разбить сегодня полностью, и если сможем – догнать остальных. Мне очень хотелось сказать, что остальных тысяч сто пятьдесят, но промолчала, какая разница, пятьдесят или сто пятьдесят? И вдруг вспомнила своих вчерашних убитых. Вятич сказал десяток да плюс в Рязани двое… На одну выходило вполне прилично. – О чем задумалась? – Считаю, скольких убила. Вятич кивнул: – Много. Молодец. Только головой крути получше, я могу не успеть. Это же подтвердил и тот самый боярин, что вчера убеждал Евпатия мчаться сразу в Коломну: – А парнишка у тебя молодец, ловко лошадей бьет. Верно, коли с хозяином справиться трудно, так хоть лошадь покалечь. Где и взял такого? Вятич почему-то лишь буркнул: «Племянник» – и снова потащил меня в сторону. Я почуяла неладное. – Вятич, кто это? – Боярин Андрей Юрьевич Сивый. Глаза сотника смотрели почти с вызовом. Я подавилась куском, который жевала. – Сказать ему, кто ты? – Нет! Сдурел?! – Тогда старайся не попадаться на глаза, ты на Анею похожа, может сообразить. – Ладно… А как он сюда попал? – Князь Роман от Коломны его отправил Евпатию на перехват, чтобы если не успеет под Рязань, так не попался прямо Батыю. Андрей Юрьевич со своей сотней встретил Евпатия загодя, но к Рязани уже, конечно, не успели. – А… Роман Ингваревич там? – Там. Глава 2 И снова мы налетали, снова был бой, снова вокруг кричали люди, ржали кони, лязгало оружие. Снова я калечила монгольских лошадей, а те своих хозяев… У дружинников просто рука не поднималась убивать коней, даже татарских. Здесь сказалась разница в отношении к лошади у русских и у монголов. Для монгола самый лучший конь русских дружин имел ценность только как мясо, и чем больше их будет убито, тем лучше. Причем выгода двойная – и воин превращался в пешего, и мясо для ужина появлялось. Это русские не ели конины, а для монголов она любимое лакомство, потому убитые кони просто подарок. Ни одна лошадь русских, какой бы сильной ни была, не способна выдержать ордынское обращение, она не сможет раскопать снег и выбить копытами из-подо льда сухие прошлогодние травинки, ее надо кормить, ковать, ей нужна крыша над головой… То ли дело мохнатые неприхотливые монгольские лошадки, которые корм добывали себе сами, да еще и людей насыщали то молоком, то кровью. Поэтому татары били наших коней, не раздумывая, а у наших рука не поднималась. Зато поднималась у меня. Мысленно попросив прощения у всех лошадей мира, а тем более у тех, кого прирежу или покалечу, я резала и резала. Вот к этому монголы были не приучены, и первые два дня я просто жировала, любуясь своей «работой». Вечером мне пришло в голову объяснить эту разницу Вятичу, чтобы тот, в свою очередь, объяснил Евпатию Коловрату. Пусть все знают, что своих коней надо беречь, а татарских резать. Сотник выслушал меня внимательно, коротко кивнул и действительно отправился к боярину. Что уж он там говорил, не знаю, только когда вернулся, объяснил, что лучникам дано задание тоже бить сначала по крупам лошадей. – Вятич, а если заранее залечь так, как мы вчера, но с луками и побить коней? – Только без тебя! – Тогда и ты не пойдешь. Сотник несколько мгновений смотрел мне в лицо и устало кивнул: – Хорошо. В тот день мы буквально распотрошили обоз, освободили всех пленных, хотя и не были уверены, что они дойдут до дома. Переломали кучу саней, отпустили всех коней, и своих, и татарских… много чего сожгли, потому как никуда это не денешь. Конечно, это был не весь обоз, только задняя его часть, но ведь побили же! Бросившуюся откуда-то спереди на подмогу сотню тоже разбили. Коловрат усмехнулся: – Теперь ждать гостей оттуда… – он махнул рукой в сторону, куда по Оке ушло войско Батыя. Всю ночь разворачивали остатки обозных саней, загораживая стрежень реки почти от берега до берега. Зачем-то заложили несколько больших костров, расположив их от саней до самой кромки. Я вдруг сообразила, если завтра подойдет конница, то эти костры не позволят ей прорваться по берегу к нам. Умно… А еще рубили лунки и ставили в них огромные затесанные лесины. А это зачем? Вятич объяснил: – Надолбы. К утру вмерзнут, на них много всадников погибнуть может. Но это оказалось не все, с рассветом на льду позади распотрошенного обоза осталась только часть дружины, а две другие, в том числе и наша, скользнули лесом, ведя коней в поводу, вдоль обоих берегов. А по льду подтащили еще сани, навалили с обоих берегов, оставляя не слишком широкий проход. Все словно бы и случайно, но стрежень реки сильно сузили… У наших всех луки и самострелы, а у меня? Я что, буду просто наблюдать? Вятич в ответ на вопрос покачал головой: – Мы с тобой уйдем подальше. Снова выть, когда сунутся. Только без выдумок, не то беду навлечешь. – Есть, товарищ начальник! – Ну что за дурища? Я закрыла рот руками, вот действительно дурища-то. Часть дружины рассредоточилась в лесу так, что не знай я, что они там, не догадалась бы. Понятно, татары в лес далеко не суются, опасно, да и конному не пройти, тогда зачем нашим лошади? – Отсекут часть тех, кто вернется, и погонят на огни и надолбы. Мы с тобой должны остальных отогнать волчьим воем. Сможешь? Я только кивнула, чтобы не сморозить еще какую-нибудь глупость. Мы скользнули еще дальше за самые первые завалы и затаились, снова превратившись в два сугроба. Лежать пришлось недолго, едва рассвело, Вятич кивнул: – Вон они… И без его слов было слышно, как по реке движется конница. Передние настороженно оглядывали берега, но ничего опасного не обнаружили. Понятно, кроме нас с Вятичем, здесь никого не было, основная масса дальше. Мы даже дышать перестали, вернее, я дышала в рукавицу, чтобы не выдать своего присутствия паром изо рта. Не обнаружив ничего подозрительного, разведчик сделал знак, что путь свободен. И вот тогда по стрежню реки полилась темная масса, я пыталась сообразить, сколько же их, и не могла. Много, очень много… В той стороне, откуда мы приползли, послышался шум боя, а чуть погодя с обоих берегов хлынула наша дружина и засвистели стрелы. Вятич сделал знак, что пора. Дружина отсекла нападавших и погнала их вперед на костры, теперь надо смешать оставшихся, чтобы не напали сзади. Хотя сзади татар было совсем немного, основная часть попала в ловушку. Волчий вой заставил дрогнуть многих лошадей. На льду беспомощно закрутились всадники. Вперед им мешал двинуться этот самый вой, пришлось поворачивать назад. А ведь впереди гибли их товарищи, наша дружина, зажав татар с двух сторон, просто расстреливала из луков теперь уже их коней, гнала на костры и надолбы, била и била! Убедившись, что обратно не прорывается никто, Вятич кивнул мне: – Теперь быстро уходим, не то останемся с Батыевым войском. Мы успели к своим прежде, чем они отошли в лес. На льду остались лежать кони, люди, множество оружия. Мы наспех собирали стрелы и мечи, уносили своих убитых, чтобы скрыться в лесу раньше, чем к побитым татарам придет подмога. – А что, мне понравилось работать волком, как бы еще шкуру завести. Услышав такие рассуждения, Вятич поморщился: – Тебя лошадь к себе не подпустит. – А если приучить? – Когда? Ну, конечно, глупость, но я же теоретически. Вечером в стан вернулись разведчики, сказали, что пара сотен татар встала лагерем недалеко. Кони пасутся на берегу отдельно, охрана не ах какая. Евпатий позвал Вятича, я поняла, что ночью снова предстоит работа волками. Это мне нравилось. Жалко было бедных монгольских лошадок, вынужденных самим себе выдалбливать из сугробов остатки прошлогодней травы, но я их сюда не приглашала. Так и есть, нам придали десяток опытных дружинников, двух разведчиков и пожелали удачи. Через лес пробирались довольно долго, потому что пришлось осторожничать, чтобы не нашуметь и не выдать себя раньше времени. Когда оказались неподалеку от татарского лагеря, была самая темная часть ночи. Мы все на кобылах, даже Вятич пересел со своего Бурана на чью-то лошадь, вызвав у Бурана обиженный всхрап. Я знала, почему это – кобыла никогда не откликнется на призывное ржание коня, а конь может заржать в самый неподходящий момент, учуяв подругу. Но и кобыл пришлось привязать к деревьям, оставив с ними одного из дружинников, тот, правда, пытался возражать: – Вон мальца бы оставили… – Малец ценнее трех дружинников, а может, и десяти, – бросил в ответ десятник. Я была польщена неимоверно, хотя вида не подала, даже не оглянулась на говорившего. Снова долго двигались, стараясь не хрустнуть веточкой. Может, мне просто показалось, что долго? Наконец, впереди ухнул филин. Я чуть не присела от страха, но задержала рука Вятича, он кивнул куда-то вперед, прошептав на ухо: – Они рядом, чуешь запах конского пота? Ничего я не чуяла, кроме страха, но говорить об этом не стала. По знаку Вятича остальные осторожно подкрались к нам ближе. – Обходим лошадей и гоним куда попало, нам их не взять, пусть лучше разбегутся по лесу. Вы подберетесь с той стороны, мы с этой. Главное – не дать охране стрелять, степняки на шум бьют хорошо. Пугать – наше дело, вы все молча, чтобы ни единого голоса слышно не было. Пусть думают, что здесь нечистая сила развлекается, мертвяки гуляют. У меня Вятич тихонько поинтересовался: – Еще раз завизжать сможешь? Я только пожала плечами: – Вряд ли… – Жаль. – Есть еще один клич, как у индейцев. Это когда кричишь «а» и при этом бьешь пальцами или ладонью по губам. – Объясни остальным. Я показала, попробовали шепотом, понравилось. Договорились по знаку начать орать так всем сразу. Знаком был волчий вой, который уж очень хорошо получался у Вятича. Но это опасно, собрав волков, можно самим остаться без лошадей, ведь рядом с нашими всего один дружинник. Ох и навели мы ужаса на татарскую сотню! Когда вдруг тихо завыл волк, лошади забеспокоились, сами татары тоже встревожились, все же до коней далековато. И тут я первой заорала «А-а-а…» на индейский манер. Меня активно поддержали с нескольких сторон. Получалось черт-те что, наш дружинник рассказывал, что своих лошадей едва удержал, хотя было далековато, а татарские бросились в стороны – лучше не надо. Не успели хозяева выскочить к ним на берег, как лошадей разметало по лесу во все стороны. А меня от страха в очередной раз занесло. Неизвестно с чего я вдруг заорала во все горло: – Р-рота-а… па-адъем!!! Р-р-равняйсь! Смир-р-на-а! Оглянувшись, увидела, что Вятич повалился в снег от хохота. Вообще-то, мы договаривались не кричать человеческими голосами, но моя выходка, кажется, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Первыми от вопля шарахнулись в сторону кони, потом их хозяева. Войдя во вкус, я продолжила командовать: – Кр-р-ругом марш! Вятич дернул меня вниз, пригибая голову. Вовремя, потому что немного погодя татары все же очухались, вернее, сработала многолетняя привычка сначала стрелять, а потом разбираться, в кого. Затенькали стрелы, и нам пришлось срочно убираться восвояси, но по лесу еще долго носился боевой клич индейцев. Я довольно прилично отбила губы и почти сорвала голос. Казалось, коней распугали, можно и возвращаться обратно, но я ошибалась, думая, что все закончилось. Из-за поворота реки выскочила сотня наших. Перепуганные пешие татары оказались против конных русских. С высоты своих лошадей татар бить довольно просто, а мы присоединились от леса. Вернее, присоединились пришедшие с нами дружинники, меня Вятич потянул в сторону, понятно, уберечь мою буйную головушку в ночном бою он не рассчитывал. К тому же сотник смеялся всю обратную дорогу. Зато мы захватили татарина, и довольно важного. Заметив, как от шатра в сторону леса бросился человек, видно, надеясь переждать опасность в тени, я показала на него Вятичу. Тот кивнул, сделав мне знак, чтобы оставалась на месте. И все же в захвате мне поневоле пришлось поучаствовать, потому что тот, петляя зайцем, помчался именно в мою сторону. На мгновение мы с татарином оказались совсем рядом, по разные стороны куста, я, лежа на земле, а он, с мечом поджидая нападения Вятича. Не воспользоваться тем, что рядом с моим лицом оказалась нога татарина, я, конечно, не могла. Дернула изо всех сил, остальное доделал Вятич. Татарина пришлось серьезно приложить по голове, уж очень брыкался, и чтобы связать, использовать собственные ремни. Когда мне наконец надоело его сопротивление, не задумываясь, врезала ему по причинному месту, а у бедолаги даже возможности за него схватиться не было, руки-то связаны. На его крик никто не обратил внимания, весь лес гудел от звуков боя. Наш пленник оказался важной шишкой – сотником. Он категорически отказывался говорить, явно напрашиваясь на то, чтобы его казнили. А знал наверняка много. Как же из него вытянуть? Коловрат уже решил казнить, не уговаривать же татарина, чтобы выдал военную тайну. И тут меня понесло… – Евпатий Львович, дай мне с ним поговорить? – Тебе? – Ага. – Беседуй. Демонстративно вытащив большой нож, я попробовала его на руке, сдула якобы сбритые острым клинком волосы, подошла к татарину и неожиданно для всех… разрезала ему штаны в месте ширинки. Краем глаза заметила, как смеется Вятич, то ли уже понял, что я собираюсь делать, то ли просто веселился над тем, что женщина без таких фокусов не может… – Скажи ему, – я кивнула дружиннику, служившему толмачом, – я сейчас… его хозяйство буду нарезать тонкими полосками и ему же скармливать. Если, конечно, не станет разговорчивее. Все, кто слышал, повалились от хохота. Но шоу продолжалось. Пленный дернулся, однако на шантаж не поддался. Он зря думал, что я не смогу, во мне давно умерли все добрые чувства к ордынцам, еще с Рязани умерли, теперь я могла бы настрогать их стружкой всех, только пачкаться противно. Основательно нагрев нож на костре, я спокойно подошла к пленному, посоветовала дружинникам: «Держите его крепче, чтобы не дергался, а то могу обрезаться», а ему вдруг показала нагретый нож и доходчиво, словно успокаивая, объяснила: – Если хорошо нагреть, то идет, как по маслу, кусочки тонкими получатся, не подавишься. Убедилась, что толмач перевел, и деловито протянула руку к вывалившемуся из разрезанных штанов хозяйству. Если бы этот придурок потерпел еще секунду, то экзекуция прекратилась бы. От немытого ордынца воняло так, что дыханье сперло, а трогать его тело было невыносимо противно. Наверное, если бы коснулась его члена, то весь запас съеденной за два дня каши стошнило бы прямо на него самого или дружинников. К счастью, не пришлось, пленный заорал благим матом, выкрикивая какие-то слова и пытаясь вырваться из державших его цепких рук. Толмач расхохотался: – Он готов говорить. Я спокойно кивнула, нож, однако, не пряча. Дружина просто валялась на земле, Евпатий держался за живот: – Ну и малец! – Допрашивайте, пока испуг не прошел. Пленный начал отвечать на вопросы, а Вятич потащил меня в сторону, шипя в ухо: – Иди вымой руки. Садистка несчастная, мужика члена лишать! И снова сотник разговаривал со мной нормальным современным языком, а я фыркала в ответ: – Мне бы Батыю настрогать. После этого в дружине любимой стала угроза: «Никола хрен горячим ножом настрогает». Хорошо хоть никто не разобрал моих строевых команд, не то пришлось бы долго объяснять, что такое «равняйсь». Только Вятич поиздевался вволю: – Ты откуда строевые команды знаешь? – А ты откуда знаешь, что они строевые? – Я все про тебя знаю. Я вспомнила, что Вятич, наверное, умеет читать мысли, как и его отец Ворон, и вздохнула. Жить под колпаком несладко, но избавляться вот от такого «колпака» я не желала, с ним надежно, как в сейфе швейцарского банка. Я ходила гордая своей значимостью и неповторимостью, ожидая, когда же мы еще отправимся пугать татарских лошадей и брать в плен их начальство. Но больше выть волками нам не позволил Евпатий Коловрат: – Татары тоже не дураки, живо сообразят, что волки больно вовремя появляются. Попугали – и будет. Я попробовала возмутиться: – Но ведь помогает! – Хватит, я сказал! Никакой демократии… Вятич тоже согласился: – Татары в следующий раз волков искать станут нарочно, потому и соваться не стоит. Если, конечно, не хочешь свою башку подставить под татарскую стрелу. Я не хотела. Мне понравилось калечить татарских лошадей и вообще воевать. Сотник снова сокрушенно вздыхал, я понимала без слов: навязалась на его голову. После очередной стычки с татарской тысячей (получалось уже шестой подряд!) я поймала себя на том, что у меня и сердце и голова стали совершенно холодными, удивительно, но к татарам не было ни жалости, ни ненависти, их нужно было просто уничтожить. Я оглядывала поле очередного сражения совершенно спокойно. Уже даже научилась разбираться по следам, что происходило. Из леса выскочили несколько монгольских лошадей, видно, оставшихся без хозяев, наши кони даже без всадников, наученные горьким опытом общения с монгольскими, жались ближе к дружине. Мохноногие лошадки остановились в нерешительности. Кто казался им сейчас страшнее – звери в лесу или вот эти вооруженные люди? Почему-то стало смешно, уж меня-то монгольские лошади должны бояться, больше, чем от меня, им не доставалось по зубам ни от кого. Услышав, чему я радуюсь, Вятич фыркнул: – Ошибаешься, от хозяев больше. К чужим лошадям вдруг решительным, но осторожным шагом направился Косач, в его руке откуда-то взялся ломоть хлеба, за пазухой, что ли, носил? Протягивая на руке ломоть, он подманивал кобылу: – Ну, иди, иди… Вкусно… сам бы ел, да вот тебе отдаю. Его окликнули: – Косач, к чему тебе монгольская лошадь, ее ж кормить надо? – Не, их не кормят, – ответил за Косача кто-то из дружинников. Это было дивно всем, монгольские лошади добывали себе траву из-под снега сами. – Ну и что, все одно, к чему брать-то? Она быстро бегать не умеет, за собой не потащишь… Косач уже приманил одну кобылу, которая, осторожно взяв с руки хлеб, тут же стала просто ручной, видно, поняла, что этот человек не обидит, не станет бить, не всадит безжалостно в отощавшие бока пятки. Следом за первой потянулись и еще три лошади. Косач обернулся и, стараясь не кричать, пояснил: – Тут неподалеку весь есть, хозяева-то в лесу прячутся, но как лошадей приведу, выползут. Отвести хочу, и животинам пропасть не дадут, и мужикам облегчение. Своих-то, небось, либо перебили, либо вовсе не было… Дружинники принялись приманивать коней кто чем, в результате быстро набрали десятка два и отпросились у Евпатия отогнать табун в весь, а взамен привезти еды и овса для своих коней, наши-то травку копытами выбивать из-под снега не приучены. Пока одни возились с лошадьми, остальные искали и перевязывали раненых, собирали оружие свое и татарское. Мертвые воины валялись повсюду, словно тряпичные куклы, брошенные чьей-то безжалостной рукой, которой надоело с ними играть. Жадное до добычи воронье (вот кому ныне раздолье!) слеталось на окружающие деревья, приглядываясь, всех ли заберут или останется кем попировать. Меня уже не пугала кровь на снегу, не ужасали чьи-то кисти, руки, головы, валявшиеся отдельно от хозяев… Наверное, человек ко всему может привыкнуть. Но как бы не привыкнуть к вот этой жуткой картине смерти настолько, чтобы потом не пришлось привыкать к нормальным людям и нормальной жизни. Евпатий распорядился собирать все быстро, чтобы успеть уйти, если за этой тысячей последует еще одна. Мы не могли вступать в бой сразу с большими силами, но выбивать татар по тысяче оказались способны. Ничего, тысяча за тысячей, все тем, кто у Коломны, будет легче. Дозорные вовремя заметили приближение чужих, но тревоги не поднимали. Всадники издали кричали, что они свои, русские. Старший дозора Юратич отправил к Евпатию двоих на всякий случай предупредить, а сам выехал навстречу чужим, чтобы, если что, все стрелы на себя принять. Странная встреча оказалась, от толпы всадников отделился один, подъехал спокойно, всем своим видом показывая, что оружие хоть и есть, но меч держит в ножнах. Юратич тихо велел парням глядеть в оба и двинулся к нему. – Ты нас не пужайся, боярин. Мы хотя и тати, а супротив вас ничего не сделаем, наоборот, просить хотели, чтобы к себе взяли. Вези меня одного, остальные здесь подождут, к вашему старшему, кто там у вас? – У нас боярин Евпатий Коловрат, а вы кто? – Во, нам к нему и надо. Мужики из веси сказывали, что Коловрат дружину крепкую сбил, татар бьет. Мы тоже к нему хотим. – Да кто вы? – Мы-то? Мы тати, дорожным разбоем промышляли, а теперь вот вместе с вами татар бить будем. Это же сказал и Евпатию. Атаман был крепкий, что твой дуб, конь под ним не легче. Бородища такая, что хоть пол мети, в плечах не одна косая сажень, а полторы, кулачищем вместо молота на наковальне работать можно, голос, как из бочки. Поскреб в затылке ручищей, вздохнул: – Мы, боярин, тово… понимаем, что веры нам мало… потому как тати… только не сумлевайся, биться с вражинами будем не хуже твоих. У нас и сила есть, и оружие. И кони крепкие. А зла на нас не держите за наше занятие, про то ныне забыть надо. Вот прогоним али перебьем проклятых, тогда и виниться всяк своей виной будем, а пока бери нас к себе, иначе сами на татар пойдем! Мне о новеньких сообщил Вятич: – Евпатий в дружину Соловья-разбойника с его братвой взял, может, попробуешь с ними вместе визжать? – Какого Соловья? – А настоящего. Атаман банду свою к нам привел, вместе биться будем. Огромный такой, точно Соловей-разбойник. Только вот не знаю, сумеет ли так орать, как ты орала… – Зря смеешься, татары-то испугались. – А я не смеюсь, я тоже испугался. Думал, сейчас опять кобыла понесет, и ты опять все забудешь. Хорошо, что Слава умнее твоей Зорьки оказалась… Так в нашей дружине появилась новая сотня – разбойная. Но, надо сказать, воевали они лихо, раздавался немыслимой силы свист (зря Вятич сомневался в их голосовых способностях), и на татар налетала банда с такими зверскими рожами, что пугались даже не привыкшие к сантиментам татарские кони. Атаману, видно, сказали, что я умею визжать и орать черт-те что, он подошел, с интересом спросил. Я только плечами пожала: – Это с перепугу один раз получилось. – Жаль, а то мы бы вместе орали, у вражин лошади пугаются. Слышавший разговор дружинник рассмеялся: – Да лошадей они с Вятичем волчьим воем две ночи изводили. Атаман даже по бокам себя хлопнул: – От оно как! А я-то думаю, с чего волки со всей округи к нам собрались? Ваша придумка? Вот молодцы! А чего ж перестали? – Опасно стало, татары тоже не дураки. – Опасно, это да… Только татары все одно – дураки, если к нам пришли, значит, дураки. Ты еще молод, мало что в жизни видел, а я вот многое… Ничего, и этих побьем. – Их очень много, на каждого из нас по сотне будет. – А хоть бы и по сотне, все одно – побьем! «Хорошо бы», – мысленно вздохнула я, но разубеждать огромного атамана не стала. Это хорошо, когда человек, да еще и такой, верит, что может справиться с сотней. Хотя с сотней татар этот мог точно. Я вместо визга или свиста снова попробовала воинственный крик индейцев. Мы так орали в детстве, кричишь как можно громче что-то вроде «а-а-а…» или «и-и-и…», это кому что лучше дается, и одновременно бьешь по губам пальцами руки или ладонью. Звук получается вибрирующий, если приноровиться, то очень громко и непонятно. Но атаманом с его бандой наше пополнение не закончилось, вслед за татями пришли и мужики из окрестных весей, видно, решившие, что если уж разбойники за оружие против врага взялись, то им и вовсе негоже по лесным заимкам отсиживаться. Мужики пришли тоже очень похожие на бандитов, заросшие бородами по самые глаза, крепкие, коренастые, с рогатинами, большими ножами, с охотничьими луками, но, главное, они были на лыжах, пусть примитивных, зато широких и удобных. По лесу бегали легко, между кустов крутились, как зайцы, и стреляли белке в глаз, не целясь. А силища в луках и руках была такая, что лося навылет, а уж про татарских лошадей и говорить нечего. Оказалось, это племя меря, к лесу привыкшее, знавшее в округе каждую кочку. Они тоже подивились нашей придумке с волчьим воем, поцокали языками, послушали рассказы про наши бои, но лошадей бить отказались. – У татар лица защищены? – Нет, мало у кого. – Значит, в глаз бить будем, как белок, только сильнее. Стрелы у них страшные, с наконечниками в виде набора лезвий, с кучей зазубрин, такое фиг вынешь из раны. Жаль только, что этих стрел мало, все же не готовились к большой войне, забрали все охотничьи, а больше ковать некогда. Я тихонько злилась, ведь говорить о подходе татар начали задолго даже до меня, за это время можно было тех же мужиков с их стрелами-срезнями вооружить так, чтобы один тысячу выбивал! Но князья только на себя полагались или вон на молитвы епископа рязанского, который первым драпанул, оставив паству подыхать под татарскими мечами! Чуть позже я услышала, как Андрей смеялся: – Ну у тебя, Евпатий Львович, и дружина… Наша дружина действительно была уникальной. Часть ее составляла конница самого Евпатия Коловрата, часть привел от князя Романа Ингваревича Андрей, кроме того, были просто прибившиеся вроде нас с Вятичем, банда разбойников и мужики со всех окрестных деревень и лесов. Но бились все на равных, никто никого не подводил и не трусил. Конечно, не все умели и меч в руках крепко держать, зато силушкой мужиков Господь не обидел, а уж желанием уничтожить вражин они даже не горели, а полыхали! Глава 3 В любом походе едва ли не главное – не позволить застать себя врасплох. Хорошо показать свою силу, но важно еще и знать силы противника и не допустить, чтобы он оказался хитрее или быстрее. Понимая, что слишком растянувшийся по льду реки обоз может стать легкой добычей урусов, Батый распорядился подождать, пока подтянутся задние. Хану очень не нравилась необходимость двигаться не широкой лавой, как можно сделать в степи, а узкой змеей, зажатой берегами чужой реки. Да, она широка, но это все равно полоса между двух берегов. Здесь не подгонишь отстающих, не заставишь ехать рядом нужных, здесь все ограничено, потому ползли медленно, когда хотелось спешить, а еще и пришлось останавливаться. Ставка Батыя почти вольно расположилась на льду реки, правда, костры разожгли все-таки на берегу, боясь, что горячие угли подтопят лед. Постепенно к кострам подтянулись и воины, а поскольку воин всегда держит рядом лошадь, на берегах оказалось все войско. Это неудобно, в случае неожиданного нападения свои тьмы будет трудно собрать, но вокруг выставлена хорошая охрана, волков приказано бить, не жалея стрел, прямо на подходе на звук, потому отдыхали спокойно. Царевичи второй день пьянствовали. Разведка доносила, что урусы впереди далеко, можно отдыхать. Хотя, что они делали в остальное время, разве не то же самое? За места на берегу чуть не вспыхнула ссора, даже тяжелое похмелье, лень и похоть не смогли остудить их честолюбия, потому за каждую кочку на берегу поближе к ханскому шатру бились, словно она вообще последняя. Войско пока обходилось припасами, взятыми в Елисани. Богатый город оказался, но это ненадолго. А что делать дальше? Движение огромного войска так распугало живность вокруг, что только волков и видно. Эти серые разбойники не давали покоя всю ночь, выли, правда, не рядом, а позади, но там тоже есть за что бояться, там обозы с дорогими вещами. Царевича Гуюка сильно мутило, как и всех, кто был с ним за одним пиршественным столом вчера. Сначала даже решил казнить готовивших еду, подозревая в нарочной порче, но потом передумал. Во рту точно лошадь нагадила, и правый бок болел скорее от большого количества выпитого и съеденного. Так праздновали взятие Елисани, что темники, будучи не в состоянии держаться в седлах, ехали в открытых возках, время от времени переваливаясь через край, чтобы выплеснуть наружу содержимое желудка. Даже холодный ветер не помогал освежиться. Казалось, есть еще целую луну не смогут, но стоило от костров запахнуть похлебкой и мясом, как рот наполнился слюной и нутро потребовало своего. К царевичу пришел дядя – младший сын Чингисхана хан Кюлькан. Ему тоже было дурно, но следом за ханом охранник-кебтеул нес большой сосуд с каким-то питьем. – Что это? – покосился на принесенное Гуюк, с трудом подавив желание вытошнить еще раз. – Урусы могут выпить сколько угодно, но их не мутит после этого. Мне раздобыли урусское питье. Надо попробовать. – Вот еще! Отравимся. – Нет, мои кебтеулы вчера пили, живы. Но голова не болит и нутро не рвет. Я тоже попробовал, вкусно. Гуюк покосился на Кюлькана. Мало ли что, все же опасно пить чужеродную гадость… Но попробовал. Кебтеул по его знаку нацедил из деревянного сосуда немного в пиалу. Да… вкус у напитка был совсем не похож на привычный кумыс и даже на прозрачные красные напитки, что купцы привозили издалека. Гуюк рыгнул и кивнул кебтеулу, чтобы налил полную. Постепенно подтянулись и еще несколько царевичей, первым явился, конечно, непременный Мунке, они с Гуюком как близнецы, всегда рядом. Подошел брат джихангира Берке… Питье урусов действовало странно, всем стало весело, захотелось говорить громко, а потом почему-то плакать, но слезы эти были даже желанными… Бату прислушался. Как ни шумели в ставке, голоса из шатра Гуюка были слишком громкими. – Что это? – Царевичи пьют урусский напиток, который сильно развязывает языки… – ответил Орду, любимый старший брат джихангира. Он единственный, от которого Бату мог не ожидать удара в спину или яда в питье. – Тогда почему ты здесь? – Я не могу пить с ними. – Подумай, кого отправить вместо себя. – Послушать есть кому, передадут. – Тогда пусть пьют, – рассмеялся Бату-хан. Царевичи весь поход только и знают, что пьянствовать, толку от них чуть, а шума много. Если честно, то Бату предпочел бы поставить на место темников простых опытных тысячников и обойтись без братьев и дядей, что двоюродных, что родных. Но сделать этого не мог, решение о походе принял не он один, курултай всего лишь назначил его джихангиром – главным походным ханом, которому должны подчиняться все остальные. Бату получил золотую пайцзу, которая волей Потрясателя Вселенной повелевала слушаться его беспрекословно. То есть он в походе главный. Бату прекрасно понимал, что таковым его сделал Субедей, давний соратник деда, Чингисхан называл Субедея и Джебе своими псами. Субедей решил, что любимому внуку Потрясателя Вселенной нужно продолжить дело деда, а самому Бату объяснил, что нужно создавать свою Орду, а не ждать в Каракоруме, когда тебя отравят. Для этого следовало двинуться на запад и завоевать богатые земли, дань с которых позволила бы безбедно жить не только ему, но и внукам. Хотя внуки пусть завоевывают себе сами. Вот и ползла огромная змея монгольского войска во главе с джихангиром – Бату-ханом и кучей царевичей самого разного ранга. Но всех нужно обеспечить добычей, всех ублажить, за всеми приглядеть. Субедей зря рассчитывал, что клубок гадюк вдали от своего логова станет клубком ужей, царевичи продолжали плести друг против друга заговоры, ссориться и ненавидеть даже самого Бату-хана. Прежде всего Бату-хана! Особенно злился Гуюк. Он тоже царевич и тоже внук Чингисхана, тем более именно его отец Угедей ныне был Великим ханом Орды. Почему он должен подчиняться этому недотепе Бату? Только потому что того выбрал Субедей-багатур? Но Субедей стар, его время уже прошло. Вот и ждал Гуюк малейшей оплошности со стороны Бату-хана, чтобы воспользоваться случаем и скинуть двоюродного брата с его места джихангира, главы похода. Бату прекрасно знал об этих ожиданиях, его спасали две вещи – заступничество Субедея и то, что Гуюк просто не просыхал от пьянства. Весь в своего отца Угедея! Когда-нибудь сдохнет с перепоя (Бату был прав, но с перепоя умер не Гуюк, а его отец Угедей). Конечно, постоянный присмотр Субедея сильно давил на Бату, он предпочел бы все делать сам, но иногда радовался, поскольку это давало возможность свалить вину за неудачу на Субедея. Но у багатура не было крупных неудач, а без мелких не обходится никто. Пока все шло хорошо, в первом столкновении урусов побили, сопротивлявшуюся Елисань разграбили и сожгли, Бату-хана не устраивало только одно – в урусских землях вокруг лес, двигаться можно лишь по замерзшей реке, значит, узкой полоской, а это сильно растягивало войско. Нет, Бату совершенно не боялся нападения урусов, они слишком слабы для этого. Так не боится нападения мелких животных больной или объевшийся волк, просто не посмеют напасть. Но джихангир привык к быстрому движению по степи, когда один тумен другому издали видно, а когда вокруг сплошная стена деревьев, за которой непонятно что, это не по душе тому, кто вырос в вольной Степи. Хотелось поговорить с Субедеем, но тот закрылся в своей железной кибитке. Можно бы позвать, однако, подумав, Бату решил этого не делать. Пусть старик отдохнет. Субедей сидел, задумчиво уставившись в никуда. Этого отсутствующего взгляда своего багатура так боялись кебтеулы… Считалось, что в такие минуты великий полководец разговаривает с духами. Личную охрану просто пробирала дрожь, потому как Субедей снимал повязку, прикрывающую раненый глаз, и тот становился совсем страшным. Мало кто знал, что вместо глаза у багатура вставлена большая черная жемчужина, таинственно поблескивающая в полумраке кибитки, казалось, это неподвижный черный глаз, всевидящее око, от которого не скрыть даже тайных мыслей. А у кого нет таких мыслей, которые надо бы скрыть? Только у совсем глупых людей и маленьких детей. Ни к тем, ни к другим кебтеулы Субедея не относились, они были взрослыми свирепыми людьми, но полководец постарался, чтобы не оказались совсем тупыми, способными лишь исполнять чью-то волю. Это удивляло когда-то даже Потрясателя Вселенной, Чингисхан спрашивал, почему бы не завести себе простых исполнителей, ведь держать рядом тех, кто способен думать, опасно. Субедей ответил, что куда опаснее держать именно тупых исполнителей, потому что воля может оказаться чужой. А если человек способен предвидеть, что его ждет в результате исполнения, он, может, и выполнять чужую волю не будет. Про Субедея говорили, что он научился видеть людей насквозь у уничтоженного племени чжурчжэней. Их колдуны передали полководцу многое, о чем не решались даже шепотом говорить между собой кебтеулы. Но кебтеулы могли не бояться, мысли Субедея были далеки от них самих. Не так давно он настоял, чтобы Бату двинул войско на урусские земли, невзирая на снега и морозы. Все это вопреки возражениям остальных царевичей. Все, кроме Орду, любимого старшего брата Бату, были против. Вряд ли и Орду кипел желанием мерзнуть среди урусских лесов или пробиваться по их снегам, но старший брат настолько привык поддерживать младшего, что не задумался и на сей раз. Субедея мало волновало согласие или несогласие царевичей, однако он понимал, что в случае неуспеха спрос будет с него. Успех был, только какой ценой! Сначала урусское войско глупо подставило своих лошадей под меткие стрелы татар в первом бою, мгновенно превратив часть всадников в пеших, а с пешими совсем другой бой. Побили хорошо и коней набили тоже много, правда, часть хитрых урусов сумела прорваться сквозь монгольские ряды и уйти. Причем дважды. Сначала уцелевшую конницу увел какой-то коназ, которого назвали эмиром Урманом, потом остатки дружины Елисани ушли в город за крепостные стены. Высланные вперед разведчики выяснили, что эмир Урман со своей конницей ушел по реке Оке выше по течению, видно, надеется встретить монголов там. Пусть встречает. Хорошо бы разбить их всех в одном бою, чтобы не гоняться за каждым эмиром по лесам. Елисань нельзя оставлять позади себя, иначе могут ударить в спину. Это не смертельно, но неприятно, и Бату отдал приказ осадить город. На предложение открыть ворота Елисань ответила, как и молодой коназ, привезший подарки Батыю, на требование отдать десятину во всем, в том числе людях: «Когда нас не будет, все ваше будет». Так и случилось, только на это понадобилось пять дней упорной осады, воинских потерь Субедей и Бату не считали, какая разница, все равно воинов так много, что на все хватит. Елисань разграбили и сожгли. Но самих монголов поразило почти полное отсутствие опытных воинов в городе, получалось, что большой город защищали едва ли не женщины с детьми. Тогда где мужчины? Полегли в первом бою? Это хорошо, меньше будет сопротивляющихся дальше. Три дня горела Елисань, это правило монгольского войска, любой взятый город отдавался на разграбление и уничтожение на три дня. Вырезали всех, от стариков до младенцев, убили коназа и его родных, перебили даже псов, а потом сложили огромный погребальный костер для своих и, отправив воинов в последний путь, подожгли и сам город. Все прекрасно понимали, что собрать погибших при разграблении воинов по закоулкам города невозможно, но Бату и задумываться не стал: – Мы сожжем весь город, это и будет погребальный костер для тех, кого не нашли. Костер получился хороший, и награбили много. Воины воспрянули духом, несмотря на множество павших и раненых. Если урусские города столь богаты, то каждый был готов рискнуть, каждого грела надежда, что именно он останется жив при штурме, а еще больше, что штурмов больше не будет. Судьба Елисани и нескольких мелких городов вокруг нее должна ужаснуть остальных урусов и заставить их прекратить сопротивление. Тогда можно будет грабить, уже не опасаясь больших потерь. Войско от Елисани потащилось вверх по реке куда медленнее, чем шло до урусских земель: его отягощали обозы. Награблено столько, что приходилось двигаться со скоростью медлительного верблюда. Но Бату не волновался, куда торопиться, успеют… Это даже хорошо, пусть впереди побежит слух о сожженной Елисани, слухи помогают бить противника еще до боя. Недаром хитрый Субедей постарался, чтобы о разграблении булгарских городов узнали у урусов, чтобы поверили в неотвратимость прихода страшного монгольского войска, испугались беды раньше, чем она придет. Урусы почему-то называли ордынцев татарами по имени одного из племен. Но урусы вообще были глупыми, иногда Субедей не понимал их совсем. Такие люди достойны быть только рабами у сильных воинов. Несколько привычек урусов вызывали у Субедея брезгливый оскал при одном упоминании. Урусуты жили в деревянных кибитках, которые не снимались с места, то есть большую часть жизни на одном месте! Багатур просто не представлял себе, как можно всю жизнь или хотя бы много лет подряд видеть перед собой одни и те же стены городов, холмы, реки, деревья… Деревья были второй нелепостью. Как человек мог жить, будучи ими окруженным? Невыносимо, если взгляд то и дело натыкается на сплошную стену деревьев. Конечно, он тоже любил и знал лес, но это не был сплошной лес, когда можно пробираться много дней и не видеть степи. Субедей был убежден, что в лесах живут только ущербные люди. Урусуты не видели звезд над головой, вернее, видели их, только выйдя из жилища. Крыши их домов не имели верхнего отверстия, открывавшегося в небо. Они не ели конины и не умели делать кумыс… Ложась спать, раздевались… Но даже не это было самым неприемлемым для Субедея. Урусуты… мылись! Они заходили в маленькие юрты, сложенные из бревен, в которых на горячие камни лили воду и пар стоял такой, какой бывает только поверх котлов с похлебкой или из носика чайника, и там обливались горячей водой и даже хлестали друг дружку прутьями. Субедей даже не поверил, услышав рассказ о таком изуверстве, и в первом же взятом городе, куда попал, потребовал показать такой дом. Как назывался этот город? У этих урусов такой дурацкий язык… Про-не-секе… Были еще города, но Субедей не удостоил их посещением. А вот этот маленький темный дом с большим очагом, камнями и чаном для воды запомнил надолго. Как человек может смывать со своей кожи что-то? Это сильно ослабляет его. Сам Субедей с тех пор, как его мать родила, не мылся в жизни ни разу. Полководца совершенно не смущало большое количество вшей, когда уж сильно доставали, распоряжался, чтобы привели пару наложниц, и те терпеливо выбирали противных насекомых с тела и из одежды. Но вымыть при этом голову или даже просто умыться ему не приходило на ум. Да и зачем? Жир с рук можно слизать или вытереть об одежду, нос прочистить в полу халата, а остальное Субедею не мешало вовсе. Убедившись, что урусы действительно ослабляют себя вот этим постоянным мытьем, он только порадовался. Но сейчас мысли Субедей-багатура были далеки от ущербной привычки урусов, он думал о монгольском войске. Что-то подспудно не давало ему покоя. Монголы двигались по льду большой реки, на которой стояла Елисань, со скоростью никуда не торопящегося пешего воина, надо было дать время подтянуться обозам. Сзади обозы охраняла легкая конница числом в две тысячи всадников, этого достаточно, чтобы отпугнуть всех желающих урвать свой кусок награбленного и защитить обоз от возможных нападок разбойников-одиночек. Оставалось только дождаться, пока задние догонят. Бату велел им поторопиться, но не идти ночью, чтобы не рисковать, все же земли чужие, а вокруг лес. Охрана обозов достаточно сильна, что же не давало покоя полководцу? Первыми двигались, конечно, разведчики. Их сотни без конца кружили по округе, выглядывая любую опасность и определяя путь. В Елисани и вокруг набрали достаточно еды и людям, и коням, потому юртаджи пока не имели надобности рыскать по окрестностям в поисках пищи. Следом за разведкой двигались боевые тумены Бату и самого Субедея, это элита, тяжеловооруженная, закованная в латы конница, у которой лошади защищены не хуже всадников – гвардия хана и багатура кешиктены. Больше всего Субедей дорожил обозом, состоящим из длинных старательно укутанных от чужих взглядов повозок. Тащить их было неимоверно тяжело, они то и дело вязли в сугробах, тогда дополнительно впрягались верблюды, сзади приходилось подталкивать. Одну из таких повозок решили поставить на длинные плашки, которыми пользовались урусы для своих возов зимой. Толмач сказал, что это по-лоз-зья. Получилось только хуже, эти плашки скользили хорошо не только вперед, но и назад, и когда двигались чуть на подъем, пришлось прикладывать дополнительные усилия, чтобы вытолкать повозки наверх, зато при спуске с берега на лед реки тяжелой повозкой были поранены два верблюда. На повозках хранились осадные машины, которые Субедей впервые увидел в Нанкиясу, с трудом захватил и теперь берег пуще глаза. Они помогали разбить любые стены, с такими устройствами можно не бояться осады урусских городов, хотя, конечно, и затягивать не следовало. Дорожа китайскими трофеями, Субедей приказал везти их сразу за кешиктенами, чтобы ни на час не терять из вида и чтобы была возможность защитить ценные машины от любых нападений. Только потом тянулись возы с юртами Батухана и царевичей, множества родственников, жен и наложниц, за ними и вокруг тащилась остальная орда. Замыкала лаву цепь обозов, каждый под своей охраной, и две тысячи легкой конницы в самом конце. Казалось, беспокоиться не о чем, разведка доносила, что далеко впереди урусы принялись перегораживать реку, поджидая монголов, но их столько, что битва будет такой же быстрой и успешной, как и на Воронеже. Вокруг разведчики не обнаружили никого, позади лежала сожженная, вырезанная до единого человека Елисань. Но у Субедея отчего-то неспокойно на сердце. Субедея недаром считали способным читать мысли других людей. Он умел читать, но только вовсе не с помощью магических заклинаний или жемчужины, вставленной в мертвое веко глаза. Нетрудно было догадаться, о чем думал каждый из приходивших к нему, но багатур не разубеждал болтунов. Пусть думают, что он связан с неведомой им силой, пусть считают, что взял у погубленного племени чжурчжэней силу и покровительство их богов. Бояться багатура должны не только враги, но и свои тоже. Пока боятся, не рискнут поднять на него руку. Субедей сам распустил слух, что духи взяли у него глаз, чтобы взамен вставить другой – глаз самого бога смерти чжурчжэней, который видит внутри человека его душу и способен убивать даже находящихся очень далеко. Временами, когда в кибитке горело не слишком много свечей и она не двигалась, Субедей неожиданно снимал повязку, прикрывая здоровый глаз. При этом неподвижное веко выбитого оставалось открытым, и оттуда поблескивала черная жемчужина. Наверное, впечатление было ужасным, потому что каждый, увидевший это, уползал из кибитки, просто потеряв дар речи, и был готов на все, только бы еще раз не встретиться с таким взглядом. Несколько раз, показав вот так свой искусственный глаз и дав время рассказать об увиденном, Субедей приказывал убить болтуна страшной смертью, чтобы усилить впечатление. Помогало… Но помимо умения манипулировать людьми и полководческого таланта у Субедея действительно был дар предвидения, он загодя нутром чувствовал неприятности. Вот и теперь что-то свербило внутри. Полководец вышел из своей железной кибитки и остановился, прислушиваясь. Всю ночь где-то далеко позади выли волки. Там обоз, но это не страшно, есть сильная охрана, да и сами обозники не просты… И вдруг послышался топот коня, кто-то явно спешил с неприятной вестью. Субедей сделал знак, чтобы гонца подвели к нему прежде, чем тот войдет к Бату. Тот упал на снег, уткнувшись в него лицом, забормотал приветствия, но было понятно, что слишком торопился, воздуха не хватало. Субедей наклонился: – Что? Нельзя позволить, чтобы многие слышали дурную весть, которую принес гонец, но и провести его в свою кибитку, прежде чем гонец сообщит ее Бату, тоже нельзя, все же это ханский гонец. Гонец тихо выдохнул: – Урусы разбили задний обоз… – Где охрана?! – Побита. Ни один не вернулся. – Сколько там урусов?! – Много… очень много… и волки… с ними… Субедей шагнул в юрту Батухана следом за гонцом. Бату сразу понял, что весть слишком важная, иначе багатур не стал бы сам заходить. Хан знаком велел охране выйти, а гонцу приблизиться. Новость ему, конечно, не понравилась, и дело не в разгромленном обозе, там везли разные дорогие безделушки, без которых можно обойтись. Его, как и Субедея, прежде всего обеспокоило появление урусов позади войска, да еще и большой дружины, которая смогла разгромить охрану в две тысячи всадников. Это означало одно: эмир Урман со своей конницей обманул их и ушел не по реке, а прятался где-то у Елисани. Только почему-то не пришел на помощь гибнущему городу. Хотя чем он мог помочь? Участь разведчиков, твердивших, что урусские полки ушли от Елисани вверх по реке, была решена, через четверть часа им уже ломали позвоночники, подтягивая ремнями пятки к затылку. Но положение это не меняло. Субедею не нравилось еще и сообщение, что волки помогают урусам. Он немало слышал о тех, кого урусы называли оборотнями, это когда человек становился волком и наоборот. Получалось, что урусы привлекли на помощь этих самых оборотней. Именно их голоса слышал в предыдущую ночь Субедей. Монгол без коня ничто, и если кто-то будет постоянно пугать коней, то, кто бы он ни был, должен быть уничтожен! Решили пока двигаться вперед так же медленно, а на помощь обозу, вернее, тому, что от него осталось, отправить тысячу опытных всадников, чтобы разбили эти остатки урусов, кем бы они ни были. С рассветом тысяча ушла обратно по льду реки, а войско снова не спеша двинулось вперед. Но едва успели тронуться с места, как от той тысячи вернулись несколько всадников, на которых было страшно смотреть. Они говорили невероятные вещи: река внезапно сузилась, и сузили ее… волки! Берега приблизились, и проход между ними стал нешироким, и тут со всех сторон раздался волчий вой. Ушедшая вперед тысяча обратно не вернулась. Когда оставшимся удалось все же пробиться вперед, они обнаружили перебитой эту тысячу и разгромленный обоз. Что можно, сожжено, все перевернуто, люди убиты! И из оставшихся уцелели всего четверо… Хан сделал знак, понятный любому, но, видно, воины другого и не ожидали, они покорно склонили головы под мечи охраны хана. Никто не должен слышать дурной вести, принесенной в ставку! Получалось, что позади осталась слишком большая сила, чтобы ее не опасаться. Но сверху реки вернулись еще разведчики и сообщили, что за большим поворотом, до которого пока далеко, урусы готовятся к встрече монголов, что-то делая на реке. А еще они сообщали, что там стяг эмира Урмана, который видели при битве на Воронеже. Тогда кто позади? Не мертвые Елисани же? От этой мысли стало не по себе. Может, потому их не могут найти днем, зато по ночам воют волки и горят обозы… Предстояло решать, что делать, идти вперед, пусть даже медленно, или все же вернуться и разбить этих оборотней в волчьем обличье? Батухан решил… остановиться и подождать. Если силы у нападавших действительно велики, то они догонят войско, а если малы, то ими можно пренебречь и, оставив позади заслоны помощнее, все же двинуться вперед. Во всяком случае, не выяснив этого, идти на эмира Урмана опасно. Досада душила и Бату, и Субедея. Из-за каких-то урусов, у которых просто нет нормальной конницы, они вынуждены топтаться на месте и волноваться! Шаманка твердила, что позади войско и впереди войско. Откуда они взялись?! Откуда у урусов войска, бьют их бьют, а они появляются снова и снова. Глава 4 Татары встали. Они и так тащились медленно, но теперь остановились совсем. Это уже был успех. Каждый день задержки на пользу тем, кто готовился встретить Батыя у Коломны. Наши разведчики сообщили, что стоит все войско, не только обозы. Евпатий сказал, что мы тоже встанем и подождем, но как только тронутся вперед, нападем снова. Чтобы понимали, что сзади есть опасность. Отдых нам был нужен, все же почти не спали ночами. Первые дни я так уставала, что засыпала, едва привалившись к плечу Вятича, но постепенно стала втягиваться. Мы расположились на большой поляне под защитой густого леса, чтобы татары не смогли подобраться неожиданно. Из деревни, что попалась неподалеку, привезли еду и овса для лошадей, все же наши лошади не монгольские, сами себе прошлогоднюю траву из-под снега не накопают. Дозорные то и дело менялись, давая возможность остальным хорошенько отдохнуть и отогреться. Предлагали даже встать в деревне, но Евпатий воспротивился, там все разбредутся по избам и в случае опасности дружину будет трудно собрать, да и жителей ни к чему подвергать риску. Но мы и в лесу хорошо отдохнули, нужно просто уметь устраиваться. Я наблюдала, как это делал Вятич. Он выбрал большое засохшее дерево, то ли сосну, то ли пихту, я в них плохо разбираюсь, быстро свалил, с помощью еще троих дружинников притащил на свободное место и сунул мне в руки топор: – Руби сучья. Чуть шагнув в сторону, вернулся, видно, посмотреть, как я буду это делать. Фиг тебе! Мне однажды приходилось обрубать сучья у поваленных деревьев, потому топором я работала вполне споро. Убедившись, что такое занятие моей жизни особенно не угрожает, сотник все же посоветовал: «Ты осторожнее» – и отправился ломать лапник. Пока я обрубала сучья, один из дружинников ловко надколол бревно по длине колышками, а Вятич с остальными натаскали лапника и настелили постель. Подпертое снизу большими сучьями, бревно теперь словно висело над землей, вернее, снегом. Поставили рогач над будущим костром, набрали в котелок снега и развели огонь под тонкой частью. Я догадалась, что дерево будет гореть до самого утра и подбрасывать в такой «длинный» костер сучья нет необходимости. Подобных костров на поляне оказалось большинство, хорошая учеба для туристов, надо запомнить. Я хмыкнула: ты еще надеешься вернуться домой и научить разводить необычный костер кого-то из туристов? А что, вот разобьем Батыя, и я вернусь. От размышлений о возвращении меня отвлек призыв браться за ложку. В котелке быстро сварилась какая-то крупа, взятая в деревне. Конечно, не Анеины разносолы, но мясом пахло, а может, я просто проголодалась, но уплетала вместе со всеми так, что за ушами трещало. Но это было не все, над большинством костров уже жарилась дичь, над нашим тоже капала жиром пара зайцев. Жира было немного, все же зайцы не кролики, им бегать приходится много, тренированные, без целлюлита. После сытной трапезы принялись укладываться спать. Было здорово, если бы еще не Батый со своим войском… Мы устроились с обеих сторон горящего бревна на пихтовых постелях, от огня несло жаром, хотелось снять тулуп. Вятич словно знал, что найдет меня в Рязани, притащил туда тулуп и остальную одежду. Даже запасная ложка у сотника нашлась. Может, и правда знал? Потрескивали сучья в кострах, потрескивали деревья от мороза, пофыркивали лошади. Вокруг стоял вековой лес, спрятанный в сугробах. На еловых лапах, на кустах, на каждом дереве огромные снежные шапки. На свет прилетела сова, бесшумно метнулась туда-сюда – и нет ее. Снег искрился под лунным светом. Небо ясное, звезды крупные, какие-то чистые, словно промытые. До чего же хорошо… – Вятич, какой сегодня день? – Маланья. – Завтра Васильев день? Новый год… – А… да… И тут до меня дошло, о чем мы говорим. Выходит, Вятич тоже знает? – Ты знаешь обо мне? – Конечно, иначе Анея не поручила бы тебя мне. – Зачем меня сюда притащили? – Притащили? Да ты свалилась как снег на голову. Вот блин! Нечаянно вывалилась в прошлое? А как же тогда возвращаться? – Значит, и вернуться нельзя? – Можно, только для этого надо обратно в Козельск, а ты вон с Батыем воевать вздумала. Во мне взыграло: – Вздумала! Я, между прочим, с пользой мечом размахиваю. – А то без тебя некому. – Не могу забыть Рязань. Знаешь, там не было белого снега, весь залит кровью и закопчен. – Ничего, Настя, отомстим. К нашему костру подсел и Андрей Юрьевич, просто мы были в его части дружины. Боярина, видно, потянуло поговорить с козлянами. Мне пришлось устроиться так, чтобы лицо оставалось в тени, Вятич помог, мы с ним уселись спинами друг к другу, и я Андрея не видела, только слышала. – Вы из Козельска? – Я. – А Никола? – Нет, он дальний. – У меня в Козельске невеста. Вятич легонько пнул меня в бок локтем, я в ответ врезала чуть посильнее, чтобы не подкалывал. – А кто? – Дочь воеводы вашего Федора Евсеича Настасья… – А… Я почувствовала, что Вятич беззвучно смеется. – Как она? – А ты чего же, боярин, невесту в глаза не видел, что ли? – Да видел, когда она под стол пешком ходила. – А сватал как же? – Вятич старательно разыгрывал изумление. Ну, актер! – Отцы сговорились лет десять назад. Так как она? – А что она? Красивая, ловкая, только вот… Я просто почувствовала, как напрягся Андрей. – …тоща больно. – Тощая? – Нет, скорее тонкая. Глаза большущие, коса с руку, умна, но вот беда с ней приключилась… – Беда? Какая беда? Я почти купалась в описании собственного совершенства и тут вдруг это! Я снова пнула Вятича, уже почти не скрываясь, но тот продолжал: – А лошадь ее понесла и скинула. С тех пор Настя память потеряла. – Память? Было слышно, что Андрей немного растерян. – Да, но ничего, уже вспоминает. Одна беда, Андрей Юрьевич, тебя не помнит напрочь. – А с чего ей меня помнить, мы ж не виделись. В голосе своего жениха я услышала сразу две интонации, какое-то сомнение и… облегчение. Неужели Анея права, и ему нравится Лушка? Почему-то меня это задело. Вот бабская натура, Андрей мне не нужен, я люблю другого, но то, что он, даже никогда меня не видев, предпочел другую, пусть Лушку, которую я сама обожаю, вызвало легкий приступ ревности. Ну что за дура?! А Вятич продолжил издеваться над Андреем. – Правда, у Настасьи нрав больно строптив, – я снова получила легкий толчок в бок. – Огонь, а не девка. Мечом бьется не хуже парней, в седле сидит, как дружинник… – Ха, чего же ее тогда кобыла сбросила? – И снова в голосе Андрея слышалось сомнение. – Испугалась чего-то, вот и взбрыкнула. С какой не бывает? – Вятич спокоен и даже деловит, словно он не невесту жениху описывает, а ту же Зорьку. Я даже разозлилась, ну-ну, посмотрим, что он обо мне думает… – А… ну, это пройдет. Замуж выйдет, и пройдет. – Хм… да не очень, Настин нрав не исправишь. – Чего это? – Сказал же, строптивая больно. Настырная, все на своем настоять норовит. Нет, вообще-то, он прав, но к чему это говорить моему жениху? А если он жениться передумает? Опомнившись, я чуть не рассмеялась в голос, обругав себя любимым выражением Анеи: «Во дурища!» Тебе какая разница, захочет или нет Андрей на тебе жениться? Если не захочет, так еще лучше. Но внутри уже бушевала все та же строптивость: это я сама должна не захотеть за него замуж, а не он от меня отказываться. Неизвестно, чем закончился бы разговор, если бы не потек совсем в другую сторону. Андрей вдруг фыркнул: – Бабе место у печи. Во мне взыграло окончательно: – С чего это? – А где же? Вятич буркнул словно мне в поддержку: – А баба что, не человек, что ли? Мой жених чуть смутился: – Тоже человек, конечно… – Женщина человек и безо всяких тоже! – не вынесла я. Хорошо, что остальные попросту спали, и никто не слышал нашего разговора, иначе надо мной смеялась бы вся дружина, потому что я вдруг полезла в бутылку, принявшись доказывать Андрею, что женщины бывают куда лучше и храбрее мужчин! Как при этом умудрилась не выдать себя, не пойму. Прекратил спор Вятич, видно, понял, что я зайду слишком далеко. – Ты, боярин, не обращай внимания, молод еще Николка, оттого и речи такие. – А то? – изумился моим сентенциям Андрей Юрьевич. – Поживет, поймет, что бабу надо в узде держать, иначе добра не будет. Я не успела взбрыкнуть, заорав: «Как лошадь?!», Вятич сунул меня носом в тулуп: – Спи, спорщик, завтра носом клевать будешь. Андрей Юрьевич отошел, изумленно покачивая головой, я понимала, что он поражается странности юного племянника Вятича. Ну и фиг с ним, жених несчастный! Кому он такой нужен? «В узде держать!»… Лушка ему покажет узду, сам как конь запряженный ходить будет. Я твердо решила помочь сестрице воспитать этого самоуверенного нахала. Сердито устраиваясь для сна, услышала, как тихонько смеется Вятич. – Ты чего? – Нашла с кем и о чем спорить… Странно проходила моя новогодняя ночь 1238 года. Говорят, как встретишь год, так его и проведешь, значит, я весь год буду воевать с Батыем и пререкаться с Андреем? Или находиться под крылышком Вятича. А что, я не против, Вятич защита надежная, мне с ним даже у татар под боком спокойно. Но потом вдруг вспомнила первый вопрос: – Так сколько тебе лет? – Тридцать, как тебе. – Ты даже это знаешь? – Анея сказала. Поспи, не то завтра с лошади свалишься. Поспать не мешало бы, но почему Вятич не желает рассказывать о себе? На следующий день, когда снова принялась возражать по поводу чего-то, Вятич только головой покачал: – Ох, жаль мне Андрея Юрьевича… – Это почему? – Да жена ему больно строптивая достанется… – Вот еще! Я не собираюсь за него замуж! – А куда ты денешься, коли сговор есть? Я даже обомлела. – Анея обещала отговорить. – Анея, может, и обещала, а ну как боярину понравится вот такой вояка, а потом окажется, что это его невеста? – Он же считает, что бабе место у печи. – А где ей место? – хитро прищурил глаза Вятич. Я поняла, что он меня просто разыгрывает. – А ты как думаешь? – Я думаю, что ты за болтовней подпругу плохо потянула и седло ерзать будет! – Не отвлекай. – Дружинника от дела никакие разговоры отвлекать не должны, болтать болтай, а дело не забывай. – Он вдруг внимательно глянул мне в лицо. – Я не хочу, чтобы твою голову снесли раньше, чем ты выберешь, за кого тебе замуж идти. – А… я… я, может, и вообще замуж не пойду! – Да ну? А на меня вдруг накатило… – Знаешь, а я ведь дома очень успешная и… тоже не замужем. – Чего? Я пожала плечами: – Не за кого… Все какие-то слабые попадались. Сотник снова внимательно вглядывался в меня. – Но сейчас ты здесь и постарайся выжить, раз уж вмешались, мы не можем пока вернуться. Терпи и не суй голову под меч. – Я должна отомстить за Маню. – За кого? – Девочка в Рязани была, сиротинка. Я даже хотела ее к себе взять. Вятич вздохнул, видно, подумав, сколько уже таких девочек, и не только сиротинок, погибло и сколько еще погибнет. Интересно, а что он сам знает? Надо спросить. На лапник брошена попона, под головой седло, пахло кожей и потом конским и моим собственным, а еще костром, чуть пригорелой кашей и лесом… Но то ли от того, что устала, то ли еще от чего лесная постель казалась мягкой, а сон был сладким. Весь следующий день, пользуясь передыхом, Вятич учил меня биться с коня. Размахивать мечом на учебных тренировках, отступая и наступая на земле, и делать это же, будучи в седле, совсем не одно и то же. Мало того, тело, привыкшее к переносу тяжести с одной ноги на другую в определенной связке с движением руки, теперь вынуждено было переучиваться. – Тебе бы саблю, но у нас крепкой нет, а такая, что после первого удара развалится, ни к чему. Идея учебных боев понравилась Евпатию, он приказал смотреть и дружинникам, что помоложе. В основном это были парни из сотни Андрея. Сам боярин тоже включился в дело, и вскоре добрая половина дружины грелась не у костров, а на конях. Мы отдыхали, если это можно назвать отдыхом, целых два дня, а потом снова догоняли начавшее двигаться войско Батыя, снова били задних и уничтожали тех, кто пришел им на помощь. И даже заманили отборную тысячу в ловушку. Ока – река страшно вертлявая, ее изгибы перебирать замучаешься, но и вылезать на берег, чтобы спрямить путь Батыю с его огромным войском и обозами, было трудно, приходилось поворачивать и поворачивать. Из-за этого разведка вынуждена держать пространство за каждым поворотом, чтобы основная часть не попала под внезапный удар. Мало того, из-за нападений сзади приходилось утроить прикрытие и там тоже, даже поставить не легкую конницу, а хорошо вооруженную тысячу, которая и попала в спешно сооруженную ловушку, хотя командовал этой тысячей ни много ни мало темник. Урусы налетели, видимо, рассчитывая на легкую победу. Они не ожидали встретить вместо сотен простой охраны тысячу тяжелой конницы, а потому, выпустив всего по несколько стрел каждый, повернули обратно. Их небольшой отряд быстро скрылся за поворотом реки с берегами, густо поросшими лесом. Тысяча бросилась следом, но догнать сразу не удалось, урусы успели уйти за следующий поворот, которых на этой реке, кажется, бесконечное множество! Темник едва успел подумать, что вылетать за поворот вот так, не зная, что впереди, глупо, но его тысячу уже не остановить… Вал, страшный в своей силе, катился по реке, готовый смять все на своем пути. В следующий миг сердце темника сжалось от услышанного, из-за поворота несся крик, совсем непохожий на возглас атаки «Урррагххх!». Это было дикое ржание и вопли погибающих людей, но шума битвы не слышно. Урусы подстроили какую-то ловушку. Так и было, набрав до небольшого поворота скорость, вал монгольской конницы остановиться уже не мог, поэтому первые со всего маху напоролись на заостренные колья-надолбы, за ночь вмерзшие в проруби на реке. Татары поднимали коней на дыбы, разрывая им рты поводьями, но сзади напирали следующие и ряд за рядом налетали один на другого, превращая тысячу отборных воинов в обыкновенную свалку из тел, человеческих и лошадиных. Первые остановившиеся, даже те, кто оказался не пропорот острием кола, были попросту растоптаны своими же, кого-то поднятая на дыбы лошадь сбросила из седла, кто-то крутился, пытаясь выбраться из ловушки… Многоголосый вопль был слышен далеко вокруг, подняв в воздух множество птиц в окрестном лесу. А позади на лед реки, дополнительно запирая стрежень, летели подпиленные ночью деревья, большие камни… И с берегов, прячась за деревьями, лучники почти в упор расстреливали крутившихся на льду монголов… Конечно, монголы умели ловко разворачиваться, к тому же жить хотелось всем, и людям, и лошадям, потому кое-кому удалось уйти, но большая часть все же полегла. Когда уцелевшие откатили обратно, на льду осталось лежать множество лошадей с переломанными ногами и вспоротыми животами и их хозяев, либо растоптанных, либо расстрелянных. Собрать бы оружие и стрелы, но Евпатий скомандовал отходить. Верно, следом, привлеченные шумом, немедленно примчатся новые тысячи, справиться с которыми без хитрости просто невозможно. И без того неплохо, почти вся тысяча осталась либо убитой, либо покалеченной. У наших потерь не было, только кое-кто легко ранен или пострадал по собственной глупости, свалившись с дерева и повредив глаз веткой. Пока счет был явно в нашу пользу, причем с огромным перевесом. Но Евпатий добивался явно одного: чтобы Батый развернул против нас всю свою мощь. Еще пара таких вылазок, и он это сделает… Что будет с нами? Глупый вопрос… Но задержали Батыя, конечно, не только мы. Впереди по Оке лежал Переяславль Рязанский. Я вспомнила, что именно этот город потом станет называться Рязанью. Оказалось, Евпатий отправил туда гонцов с сообщением о подходе Батыя и требованием уйти всем, кто способен двигаться. А мужики-горожане, кто сможет, присоединились бы к нашей дружине. По тому, что новеньких у нас как-то не было заметно, я тоскливо подумала, что еще один город предпочел биться с татарами сам по себе. Оказалось, нет. У них было свое задание. Вятич рассказал, что впереди на реке сделано множество надолбов и лунок. – А лунки зачем, их же быстро затянет льдом? – Да, но их много и они частые, как только на лед выедет множество тяжелых саней или даже всадников, лед не выдержит. Хитро. Мало того, серьезно подпиленный лед оказался на большом участке реки, а на берегах поверху уложены огромные валуны и во множестве подрублены деревья, так, что тронь – и упадет. За пару дней все следы подготовки занесло снегом, разве только кто-то из монгольской разведки лошадям ноги переломает, но решат, что просто полыньи… После Переяславля через день примчался гонец, сообщил, что все так и получилось. Разведка прошла спокойно, а вот под первыми же тяжелыми санями (и что они там везли?) лед начал ломаться, двое саней утопили, остальные с трудом удержали от ухода под лед. Ну и камнями и деревьями сверху тоже хорошо помогли. Одно жалко – Ока река широкая, потрепали серьезно, но убить многих не смогли. Жалели только об одном – нужно было лунки делать не поперек реки, а вдоль посередине, чтобы лед начал ломаться не сразу и на большом расстоянии. Мы тоже ждать не стали, стоило Батыю с войском остановиться, в свою очередь принялись трепать его хвосты. Самое смешное – захватили каких-то верблюдов с бабами, то ли женами, то ли наложницами. Визга было… Верблюдов побили, баб связали и оставили на месте. Кое-кто, правда, предлагал использовать по назначению, но Евпатий пообещал оскопить собственноручно, если станут терять на это время. Огромный Жирун ржал на весь лес, мол, он между делом, быстренько. Но не все так гладко, и у нас были серьезные потери. Татары уже поняли, что сотней против наших нападок не устоишь, и теперь тыл прикрывали хорошо вооруженные тысячи, которые не кидались за повороты сломя голову, зато отвечали плотным огнем на любую попытку приблизиться. Нужна была новая придумка, ведь Батыево войско даже с задержкой проползло уже половину пути до поворота Оки, когда останется прямая до Коломны. Их нельзя туда пустить. Евпатий приказал всем думать, как перехитрить еще раз. Главное – выманить все войско на себя. – Вятич, они должны поверить, что основное войско позади, а не впереди. Нужно, чтобы татарам показалось, что нас очень-очень много, но только из-за узости реки мы не вступаем в бой. Или из-за хитрости. – Я уже думал, отправить к ним вроде как разведку, которая попадется и под пытками скажет, что нас много. – А если по-другому – наоборот, взять их воинов и позволить бежать? – Они что, дураки, не заметят, сколько нас? – А зачем показывать? У нас есть кто-то, кто может говорить по-ихнему? Показать только часть и убедить, что остальные прячутся да еще и как оборотни… – Вот верно говорят: что придумает одна баба, не распутать десятку мужиков! – Конечно, костров развести побольше, лошадей почти всех в одно место, и дружинников тоже, чтобы не протолкнуться было, а сделать вид, что это только краешек. И страху, страху побольше, волками повыть, порычать… Так и сделали, поймать татарских воинов оказалось не так уж сложно, их притащили в стан ночью, когда вокруг горело множество костров, ржали лошади, шумели дружинники… Действительно казалось, что в лесу спрятана немыслимая сила. Татарам сначала дали это заметить, а потом завязали глаза. Притащили в единственный шатер, какой нашелся, Евпатий строго допросил пойманных, но те молчали, потому было велено посадить их до утра под стражу. Теперь оставалось только ждать, когда сбегут. Опасались только, чтобы не перебили наших, но хитрый Жирун, вызвавшийся охранять, сделал вид, что ему «приспичило». Его напарник перед тем якобы отправился за варевом. Связанные татары сидели, воровато оглядываясь. Жирун вроде уже не мог терпеть, а потому подошел к пленным, строго погрозил им пальцем, потом кулаком и отправился в кусты. Потом он рассказывал, что едва не обморозил задницу, дожидаясь, пока эти трое придурков решатся бежать. Он старательно кряхтел и сопел, осторожно наблюдая, как исчезают в противоположных кустах татары. Немного погодя пришлось повопить, якобы обнаружив «пропажу». Мы видели уходивших, но старательно делали вид, что ничего не замечаем. Зато повыли снова всласть, чтобы напугать еще больше. Теперь оставалось ждать, сработает ли. Если нет, если Батый так и не развернется, то надо лесами обгонять монголов и вставать у них на пути на стрежне реки. Батый развернулся, то ли монголам наши нападки надоели, то ли действительно поверили, что нас много, но войско пошло лавой, стараясь охватить нас со всех сторон. Вот теперь нашим полутора тысячам противостояло примерно тысяч сто пятьдесят, на одного по сотне. Ну что ж, серьезно перепугали монголов, если они не рискнули обойтись просто большим карательным отрядом или хотя бы туменом. Когда стало понятно, что монгольское войско разворачивается, Евпатий позвал к себе боярина Андрея Юрьевича. – Послушай меня, Андрей, внимательно. Я много больше тебя пожил и повоевал и цену жизни, особенно чужой, знаю лучше. Коль татары повернули, нас они побьют всех. Вопрос только в том, как быстро. Андрей Юрьевич смотрел на Коловрата, не понимая, к чему тот клонит. – Так вот говорю, что побьют нас татары, их сила, числом возьмут. А значит, негоже всем тут оставаться. Возьмешь молодых и тех, кто ранен, и уведешь. – Чего?! Куда?! – Без чего уведешь, Андрей. Со мной останутся только мои, и то те, кого сам отберу. – Евпатий жестом остановил возмущение молодого боярина. – Не потому, что не доверяю вам, а потому, что не хочу без смысла людские жизни класть. Даже за Русь этого делать нельзя, запомни, нельзя зря людей под мечи и стрелы бросать, если можно от гибели уберечь, то лучше убереги. А ныне нет смысла всем оставаться. Татары нас что без вас, что с вами одолеют, потому спасай молодых, они еще пригодятся. А куда идти? К Коломне не успеете, да и толку нет, там не выстоят и ваши сотни не спасут. Иди в Козельск, сам же твердил, что князь Роман Ингваревич велел: если мы припозднимся из Чернигова, то сразу в Козельск идти. И все же Андрей вот так уйти, уведя половину воинов, просто не мог. Они долго спорили с Евпатием, пока тот не грохнул кулаком по седлу: – Мой тебе приказ: уводи людей, пока еще возможность есть! Бедная лошадь, получившая такой тычок по спине, аж присела. Андрей вздохнул: – А как отбирать-то? – Скажи, чтобы собрались, сам отберу. Евпатий был непреклонен, он не собирался ни с кем ничего обсуждать, да и время не терпело. Сам назвал поименно тех, кто останется с ним, чуть посомневался и добавил Соловья-разбойника с его шайкой. Тот довольно кивнул: – Верно мыслишь, боярин, нам не место во всяких там Козельсках. Наше место в лесу, а уж вы, мальцы, не сомневайтесь, мы каждый за вас двоих-троих будем татарам глотки рвать. – И вдруг сурово добавил: – Зато уж и вы после за нас отомстите. – Правильно сказал. Нас побьют, а вы за нас еще отомстите. Конечно, я попала к Андрею. И, конечно, вместе с Вятичем, потому что он козельский. Я не очень поняла, рад этому сотник или нет, во всяком случае, он сжал мое плечо: – Молчи, Настя, наше время еще придет. Я вздохнула, оставалось надеяться только на это… Но рассуждать некогда, пока спорили, кому оставаться, разведка донесла, что татары на подходе. Евпатий скомандовал нам уходить, а остающимся собраться, чтобы занимать оборону. Вятич с тоской посмотрел в сторону Евпатия: – Ему бы оберег… Но у меня нет. И такой сильный враз не заговоришь… Оберег? Меня вдруг пронзило понимание, словно свет включили в темной комнате, где из-за тьмы все предметы казались чужими: оставляя меня в Рязани, Анея надела на шею какой-то предмет, сказав, что это оберег и чтобы не снимала даже в бане. В бане я сняла, но потом надела снова. Вот почему меня не задела ни одна стрела, вот почему все удары меча, предназначавшиеся мне, получал кто-то другой. Анея дала мощный оберег, спасший мою никчемную жизнь в Рязани! В другое время я возразила бы сама себе, мол, почему же никчемную, но только не сейчас. Теперь взгляд на человеческую ценность у меня основательно изменился. – Вятич, у меня есть, – с этими словами я спокойно сняла с шеи Анеин оберег и протянула сотнику, – отдай Евпатию. Вятич помотал головой: – Нет, тогда ты останешься без защиты. – Я сама отдам! – Настя… его переговорить надо, он для тебя сделан. – Ты можешь? – Могу. – Переговори. – Только если ты немедленно уедешь с Андреем! Наши взгляды схлестнулись, и я сдалась: – Хорошо, обещаю. Ведя спор, мы не заметили, что сам Андрей Юрьевич совсем рядом. Его глаза изумленно раскрылись: – Ты… девка?! Ах ты ж! Как же я раньше-то не сообразил?! – Андрей, держи ее рядом с собой, хоть привяжи, но держи. Я тебе потом скажу, – с этими словами Вятич метнулся в сторону Евпатия Коловрата, который уже выстраивал своих для последнего боя. – Уходи, Андрей! Уводи своих! – А ну пошли! – Похоже, мой жених и правда был готов привязать меня к своей руке. – Вятич… – Я догоню! Езжайте! Откуда взялся этот татарин? То ли от своих отстал, то ли по нужде в кусты затесался, но от неожиданности он схватился за меч. Реакция у мерзавца была великолепной, меня спасла только моя собственная реакция, иначе голова бы оказалась отдельно от туловища. И все же меч полоснул по щеке, лицо и шею залила кровь. В следующий миг татарин уже рухнул, зарубленный Андреем. – Верно Вятич сказал, что тебя стеречь надо… Дай щеку посмотрю. – Не надо. – Иди сюда! Андрей хорош, не будь мое сердце безвозвратно отдано князю Роману, ей-богу, влюбилась бы. В кого? В собственного жениха. И вдруг я осознала, что у меня располосовано лицо! В первые мгновения не почувствовала даже боли, зато теперь стало страшно – лицо, шею, плечо заливала кровь, а при попытке прикоснуться к ране рукой боль стала невыносимой. – Убери руку. Андрей что-то быстро делал с моей щекой, достав из своей седельной сумки тряпицу, а я старалась не грохнуться в обморок. – Все, вот так до привала дотерпишь, только руками не трогай и старайся не задевать. Сможешь ехать или за спину посадить? Вот еще! – Смогу. Мы потеряли очень много времени и могли бы не уйти, но татарская разведка натолкнулась на такой отпор оставшихся с Коловратом дружинников, что поспешила обратно сообщать своим, что страшные урусы нашлись. Вятич действительно догнал нас. Тысяча Андрея уходила в сторону Козельска рысью, хотя в этой тысяче и половины ее не осталось. По виду сотника можно было понять, что случилось, но я зачем-то спросила: – Погибли? – Как окружили, я уехал. Больше помочь нечем. У меня бессильно сжались кулаки, прошлое никак не желало меняться, и никакие усилия, ни мои, ни Анеи, ни Вятича не помогали! Вдруг мелькнула мысль, что если бы не Анеин оберег, Евпатия бы убили гораздо раньше, и не пришлось бы стаскивать против горстки храбрецов камнеметные машины, а Батыю разворачивать все войско и задерживаться, Коломна не успела бы подготовиться… Значит, все-таки можно изменить в этом прошлом хоть что-то? Вернее, я живу в том будущем, которое результат изменившегося прошлого? Но стоило задуматься над этим, как стало совсем худо. Значит, что бы я ни делала, все равно будут сожженная Москва, погибший Владимир, уничтоженный Торжок, рухнувшая Десятинная в Киеве… сотни городов и городков, испоганенных Батыем? И Козельск тоже будет? И голова князя Романа, принесенная Батыю как доказательство его гибели? Накатившее чувство трудно описать, такой смеси отчаяния, тоски, сумасшедшей злости и ненависти я не испытывала никогда. Кажется, зарычала. Вятич положил руку на мою руку: – Настя… – Ты не понимаешь, я же знаю, что будет! – Я знаю, что ты знаешь. Господи, конечно, он же сын Ворона, небось, умеет читать мысли. – Изменить можно? – Не все, но можно. Для этого ты поедешь в Козельск и все расскажешь, чтобы мы могли понять, что можно изменить. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-pavlischeva/zloy-gorod/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб.