Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Новая книга ужасов (сборник)

Новая книга ужасов (сборник)
Новая книга ужасов (сборник) Антология Стивен Джонс Темная башня (АСТ) Имя Стивена Джонса хорошо известно всем любителям литературы «ужасов». И немалая заслуга в этом принадлежит легендарной серии антологий Best New Horror, редактором-составителем которой он является уже более четверти века. Предлагаемое читателю юбилейное издание, подготовленное к двадцатилетию серии, вобрало в себя все самое лучшее, что произошло в англо-американском хорроре в период с 1989 по 2008 годы. Помимо собрания произведений таких выдающихся мастеров, как Стивен Кинг, Нил Гейман, Клайв Баркер, Брайан Ламли, Питер Страуб, Харлан Эллисон, Джо Хилл и других, антология является уникальной ретроспективой жанра и будет интересна не только любителям хоррора, но и всем интересующимся новейшей историей популярной литературы. Новая книга ужасов К двадцатилетию серии Best New Horror: [антология] ред. – сост. Стивен Джонс THE VERY BEST OF BEST NEW HORROR: A TWENTY-EAR CELEBRATION Editor by Stephen Jones Печатается с разрешения правообладателя при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия) Collection and editorial material copyright © Stephen Jones 2009, 2010. © ООО «Издательство АСТ», 2017 *** Best New Horror – это тусклый маяк надежды в мире без воображения. Нил Гейман Если вас интересует современное состояние жанра «хоррор» – купите эту книгу, и вы не сможете от нее оторваться. The Times Лучший составитель сборников в жанре «хоррор» – это, конечно, Стивен Джонс. Time Out Книга первой необходимости для любителей хоррора. Locus *** Это издание посвящается НИКУ РОБИНСОНУ, КЕНТУ КЭРРОЛЛУ и ГЕРМАНУ ГРЭФУ за их доверие и прозорливость двадцать лет назад. А также РЭМСИ КЭМПБЕЛЛУ за постоянные рекомендации и вдохновение в течение этих лет. Благодарности Я хотел бы поблагодарить Рэмси Кэмпбелла, Пола Миллера, Хью Лэмба, Вэл и Леса Эдвардсов, Дункана Праудфута, Пита Дункана, Дороти Ламли, а также всех авторов, редакторов и издателей, которые внесли свой вклад в нашу серию за последние двадцать лет, – за их помощь и поддержку. Стивен Джонс От редактора Итак, давайте определимся совершенно четко с самого начала: несмотря на то, что сказано в заголовке этой книги, том не обязательно содержит двадцать лучших рассказов, которые появлялись в Best New Horror[1 - EDITOR’S FOREWORD copyright © Stephen Jones 2009.© Перевод. Д. Приемышев, 2016.Из-за того, что при переводе на русский язык многие антологии (в том числе и эта) «лишились» своего оригинального названия, а переводить или транскрибировать названия многочисленных журналов, издательств и т. д. – дело спорное и в целом неблагодарное, в настоящем издании остается в оригинальном английском написании все то, что не имеет устоявшегося русскоязычного перевода, а также названия произведений, до настоящего момента официально не переведенных на русский язык. – Прим. ред.] за последние два десятка лет. Для начала, в этих двадцати томах было более 450 историй от более чем двухсот авторов, и, как и полагается любому циклу в духе «Лучшее за год», абсолютно все рассказы в тех книгах могут считаться «лучшими» в том или ином смысле – по крайней мере, по оценке тех, кто их подбирал. В 1992 году, в третьем томе мы с моим соредактором Рэмси Кэмпбеллом указывали следующее: «Идея Best New Horror не в том, чтобы создать собрание лучших рассказов года в жанре ужасов. Вместо этого мы надеялись предоставить разнообразную выборку фантастических историй – связанных различными представлениями об ужасах, – которая проиллюстрирует спектр тем и идей, что в настоящее время исследуют в рамках жанра маститые писатели и перспективные новички». Эту декларацию принципов легко можно применить и к текущему сборнику. Мы еще в самом начале приняли решение, что было бы слишком самонадеянно утверждать, что Best New Horror – это именно собрание лучших «ужастиков» за год. В конце концов, подобные определения полностью субъективны и сильно разнятся в зависимости от точки зрения. Так что вместо этого, как мы с Рэмси и объяснили много лет назад, эти антологии представляли собой попытку продемонстрировать ежегодный слепок из нескольких лучших работ – на базе увиденного материала, – изданных в определенный год. При условии выбора из такого количества великолепных рассказов и одаренных авторов и при необходимости неизбежного ограничения в виде количества слов на одну книгу я решил ограничить выборку для этого юбилейного издания одним рассказом из каждого тома – рассказом, который я считал одним из лучших. Если говорить о моем понимании «лучшего», то я оценивал, является ли конкретный рассказ самым впечатляющим, стильным или просто определяющим в каждом отдельно взятом томе. Как следствие, я жонглировал названиями и именами, пока не почувствовал, что добился репрезентативной выборки из двадцати самых качественных рассказов-ужастиков. И не стоит рассчитывать на то, что я дам определение своим «различным представлениям» о том, что здесь понимается под «ужастиком» – эта книга говорит сама за себя. К несчастью, из-за решения брать только один рассказ из каждого тома, некоторые замечательные истории и их создатели по необходимости не вошли в эту антологию. В результате многие превосходные писатели, которые регулярно предоставляли материал для серии – включая, например, если вспомнить хотя бы некоторых, такие имена, как Поппи Брайт, Дэннис Этчисон, Стивен Галлахер, Чарльз Грант, Брайан Ходж, Грэм Джойс, Джоэл Лейн, Танит Ли, Томас Лиготти, Келли Линк, Николас Ройл, Дэвид Дж. Шоу, Стив Резник Тем, Карл Эдвард Вагнер, Черри Уайлдер и Джин Вульф, – в этом томе не представлены. Не стоит и говорить, что этих и остальных равно талантливых авторов могли бы выбрать для другого сборника в другое время – используя те же самые критерии. Без сомнения, талантливые и невероятно сильные произведения в изобилии представлены во всех частях этой антологии. Но пока этот конкретный том – как и всю серию в целом – следует считать репрезентативной выборкой наилучших работ, которые входили в Best New Horror на протяжении последних двадцати лет. Являются ли они в действительности самыми лучшими? Я не слишком уверен… но я знаю, что эти истории и создавшие их авторы представляют собой вершину жанра ужасов за прошедшие двадцать лет. И это определенно недурно для любого собрания из серии «Лучшее»… Стивен Джонс Коста Дорада, Испания 17 мая 2009 г. Предисловие Лучшее из лучшего Двадцать лет! За это время жанр пережил многое – от почти полного забвения, шаткой ситуации с восстановлением интереса к ужасам, до возрождения и нынешнего их расцвета. Я вспоминаю пятидесятые годы, когда только открыл для себя хоррор. Великие массовые издания уже вымерли или находились в стадии агонии. В результате никаких жанровых произведений не публиковалось. Все комиксы в жанре ужасов были запрещены британским парламентом[2 - INTRODUCTION: BETTERING THE BEST copyright © Ramsey Campbell 2009.© Перевод. А. Давыдова, 2016.Акт о пагубных публикациях в отношении детей и молодежи от 1955 года, благодаря которому в Британии были запрещены комиксы.], но тем не менее через два года после того, как запрет вступил в силу, видное издательство Faber & Faber опубликовало антологию Best Horror Stories с яркой и пугающей обложкой. Долгое время жанр выживал, находясь в оппозиции к обычной литературе, благодаря публикациям в малых издательствах и недолговечных журналах. Постепенно жанр возрождался, и к середине семидесятых он оживился в достаточной степени, чтобы огрызаться. Его можно сравнить с монстром, который долгое время был просто оглушен, но мы-то знали, что монстры на самом деле никогда не умирают. Мы были свидетелями его неторопливого созревания, когда я узнал о нем, – в момент между бессмертной спячкой и неопределенным будущим. Все менялось… Одним из таких изменений стало появление интернета. Когда мы начинали серию наших антологий Best New Horror, читатель был защищен от огромного потока текстов, если только он не работал в издательстве. А сейчас большое количество неотредактированных материалов можно прочитать в сети. Причем знание языка абсолютно не гарантирует, что его носитель в состоянии написать сносное литературное произведение. Если уж тексты из интернета и несут в себе какую-то пользу, то она лишь в демонстрации того, как самоотверженно редакторы защищают читателя от подобной «литературы». Однако ближе к делу: мы начинаем эту антологию с неожиданного ракурса. Рассказ «Откуда на Средиземноморье акулы?» Брайана Ламли – редкая история, в которой нет ни фантастического, ни сверхъестественного элемента. Возможно, в нем есть намек на месть из могилы, но главная сила воздействия здесь скорее скрыта в контрасте между яркими туристическими видами Греции и классически постепенным разоблачением тьмы, что скрывается за ними. Все события происходят под средиземноморским солнцем, которое, казалось бы, должно быть враждебно тьме. Первоначально рассказ был опубликован в журнале Weird Tales в 1989 году. Восстановленный в 1988 году, он одним из первых нарушил запрет на публикацию «странных» историй, перепечатав рассказ из одного из последних номеров пятидесятых годов – The Skull of Barnaby Shattuck Мерле Костинера (первоначально текст был опубликован в 1945 году в журнале Short stories). Будучи молодим читателем, я все ждал, что ужасный череп из рассказа закричит, или станцует джигу, или выкинет что-либо еще, однако – не случилось. Тем не менее, что касается атмосферы ужаса, история меня не разочаровала. 1990 год был отмечен для меня приятным событием – знакомством с Майклом Маршаллом Смитом. Другие рассказы жанра могут вам напоминать чужие интонации, например, лиризм малых городков из рассказов Брэдбери или выразительную прозу Стивена Кинга, но голос Майка вы узнаете безошибочно. Он не так много написал, но его тексты всегда сильны, подобно откормленным тиграм в его историях. Что касается меня, я был очень рад вновь открыть для себя рассказ, который стал его первой – и притом отличной – публикацией. Возможно, причина тому в знании о легкости, с которой написан текст, – он был создан всего за один день. Иногда уже в дебюте чувствуется очевидный талант, как в данном случае. О собственном рассказе, который Стив любезно включил в эту антологию, я скажу немного. При его создании я совсем забыл, что Джон Вейр уже написал один текст с названием «Спиналонга»[3 - На русском рассказ выходил под названием «Спиналога – остров прокаженных».] для тринадцатого тома серии Pan Book of Horror Stories. Главным украшением этого сборника стал рассказ «Тупик» Дэвида Кейза, но и он не смог обойтись без гнили, которая была отличительной чертой серии. На фоне парада обгоревших детей, расчлененки и увечий, которыми радовала книга своих читателей, история Вейра о прокаженных была сделана со вкусом и изящна настолько, что смогла глубоко засесть в моей памяти до тех пор, пока я сам не оказался на Крите, путешествуя с семьей десять лет спустя. Со времени готической прозы авторы ужасов вдохновлялись зловещими пейзажами, и полустров рядом с греческой Элундой явно был одним из таких привлекательных мест. К тому же, листая сборник, я нашел сувенир из далекого прошлого, доставшийся мне от предыдущего владельца – корешок почтового заказа, оплаченного 13 декабря 1977 года и отправленного в Перфлит[4 - Город в графстве Эссекс, Великобритания.]. На задней стороне обложки владелец отметил короткие наблюдения по поводу каждого рассказа антологии. Среди них попадались такие: «Ржачно», «Нудятина!!» и «Блевотно?!!». Удивительно, что единственный рассказ, не упомянутый в списке – «Спиналонга»: возле него стоит комментарий «Макс.!», что переводится как «Отменная гниль!!». Но что-то я отвлекся. Возможно, это случилось из-за того, что я, как могу, оттягиваю рассказ о Нормане Уиздоме из произведения Кристофера Фаулера. В 2007 году сэр Норм был помещен под присмотр на острове Мэн. Я уверен, что его соседи не могли и предположить, что их последние дни будут наполнены воспоминаниями о его повседневной жизни – и последние мгновения некоторых жизней, возможно, только из них и будут состоять. Подобная судьба постигает нескольких персонажей в великолепной истории Кристофера, которая является одновременно ужасно смешной и угнетающе тревожной. Его портрет безысходной ностальгии слишком верен, и рассказчик вносит свой незабываемый вклад в фантастическую галерею образов психических расстройств. Чувствуется, что с подобным можно легко столкнуться в жизни. Теперь несколько слов о неукротимом Харлане, человеке, чьи таланты столь огромны, что, возможно, после смерти его именем назовут одно из графств Англии. Он с неприязнью относится к слову «ужасы» применительно к художественной литературе, но некоторые из его рассказов являют собой великолепные образчики жанра: «Разбит, как стеклянный гоблин», «Визг побитой собаки», «У меня нет рта, а я хочу кричать», а также, в равной степени, повесть, включенная в эту антологию. Его истории редко достигают подобного объема, но в этом случае произведение написано настолько замечательно, что читается на одном дыхании. Когда-то Харлан был столь любезен, что поделился своими воспоминаниями о Сан-Квентине[5 - Тюрьма, располагающаяся на мысе Сан-Квентин, в округе Марин, штат Калифорния.] для книги, которую я писал. Это добавило главе моего романа живости и связности, но это ничто по сравнению с тем, как он сам использовал антураж. Прочитайте эту историю, которая (в лучшем смысле этого слова) читается как написанная одержимым. Еще реже с жанром ужасов связывают имя фантаста Пола Дж. Макоули. Однако эта пропасть не столь широка, как кажется. Брайан Олдисс упоминает «Франкенштейна» в качестве первой работы в рамках современной научной фантастики, другие комментаторы – Лавкрафт, например, – утверждают, что это первая работа в жанре ужасов, так что вполне уместным кажется, что этот роман Мэри Шелли смог вдохновить Пола. В предисловии он вспоминает о нездоровых отношениях в фильме Джеймса Уэйла (в котором, на мой взгляд, доктор Преториус прямо-таки совратил Франкенштейна, разорвав его помолвку только для того, чтобы тот сумел создать новое существо). В рассказе Пол уделяет все внимание деталям, что и делает его научную фантастику столь яркой и убедительной. Созданные им в произведении страх и, одновременно, трогательность достойны оригинального «Франкенштейна». Я был бы рад помочь Полу, чтобы включить его рассказ в ежегодную антологию Best New Horror, но к 1994 году я покинул редакторский пост, оставив отважного Стива разгребать горы мусора, которыми тогда было усеяно жанровое поле. В те годы было много первоклассных работ, но работа, связанная с чтением худшего за год, просто удручала. Какое надгробие украсит ежегодную обложку? Чья скелетная рука будет вырываться из земли? В 1995 году в нашу жанровую нишу заглянул великолепный Нил Гейман – место, куда он периодически возвращался, перед тем как упорхнуть в другие чудесные края. Немного воспоминаний, позволите? За десять лет до этого Нил, бывший тогда молодым журналистом, брал у меня интервью в еще пустом доме, в который мы планировали переехать. Однако его стихотворение «Королева Ножей» основано на предшествующем жизненном опыте. Как и в случае с его превосходными работами в комиксах, поэзия позволяет сказать многое в нескольких словах. Понимание того, что хотел сказать Нил, постоянно меняется и расширяется при каждом новом прочтении. Обратите внимание на появление в произведении британского комика из прошлого, как и в рассказе Фаулера. Комедия и ужасы могут пересекаться на разных дорогах. В случае с Терри Лэмсли я могу поздравить себя, во всяком случае, сказать пару слов об этом. В 1993 году, на конвенте в Честере, где собираются любители историй о призраках и привидениях, я заполучил его первый сборник рассказов Under the Crust. И уже через пару дней я с восторгом рассказывал Стиву Джонсу о новом талантливом жанровом писателе. Впоследствии я писал вступительную статью к следующей книге Терри – Conference with the Dead, из которой и взят рассказ «Отдых». Как и произведение Нила, эта история рассказывает о чем-то странном на семейном празднике. И зачастую не надо далеко ходить, чтобы найти эту странность. Одним из самых странных мест для большинства из нас, в конечном итоге, является наше собственное детство. Часто точка зрения ребенка в истории приводится не только для усиления ужаса, но и чтобы напомнить нам, на что это было похоже. «Отдых» является прекрасным примером традиции, которую начал Мейчен в рассказе «Белые люди». В своем известном (и трижды экранизированном) романе «Я – легенда» Ричард Матесон показал нам мир, который захватили вампиры, и в чем-то его пророчество сбылось, по крайней мере, если верить количеству книг о них на полках. Сюжеты книг распространяются на различные области: эротика (Muffy the Vampire Layer и Duffy the Vampire Gayer), рассказы о собаках (Wuffy the Vampire Bayer), история ослика (Gruffy the Vampire Brayer), футбольная сага (Cloughie the Vampire Player), рассказы о духовенстве (Stuffy the Vampire Prayer), книги о диетах (Puffy the Vampire Weigher), мемуары ворчливых стариков (Toughie the Vampire Greyer)…[6 - В названии этих произведений обыгрывается оригинальное название известного сериала «Баффи – истребительница вампиров» (англ. Buffy the Vampire Slayer).] Продолжения «Дракулы» стоит рассматривать как отдельный поджанр, начиная с уморительного «Кармеля», который написан епископом и в котором вы можете найти информацию, что вампиры не заикаются или такую цитату: «Вообразите мой ужас, когда он вытащил голову из мешка, который держал в руках, и спросил: «“Узнаете ли вы его?”», и заканчивая историей Кейтлин Р. Кирнан, представленной в этой антологии. В сжатой форме она представляет собой сюжет романа всего на двадцати страницах. Как и ее коллега Поппи З. Брайт, Кейтлин привносит лиризм в жанр ужасов и историй о вампирах. 1998 год. Год Питера Страуба. Мне особенно приятно, что я был связан с подготовкой антологии, в которую вошел его рассказ. Еще в семидесятые годы я старался протолкнуть его произведения в серию New Terrors, но, как и истории Эллисона и Бёрджесса, они не показались привлекательными для редакторов. В основу своего рассказа «Мистер Треск и мистер Тумак» Страуб положил сюжет повести Германа Мелвилла «Бартлби». В 1957 году это произведение было напечатано в антологии издательства Faber & Faber, о которой я уже упоминал. Этому предшествовало редакторское пояснение, что этот текст вряд ли можно отнести к жанровым. Я бы согласился с этим определением, но это не отменяет важности прочтения «Бартлби» для понимания произведения Страуба. Когда Питер писал свой роман «Парящий дракон», он попытался охватить все многочисленные грани ужасов, но, прочитав этот рассказ, вы поймете, что он не исчерпал своих творческих способностей. Этот рассказ – наиболее страшная вещь, которую написал Страуб. 1999 год. Тим Леббон разрушает основы нашего мира, в лучшем смысле этого слова. Наилучшие произведения жанра внушают благоговейный страх, и произведение «Белый» определенно из таких. Объединение психологической заостренности и самых сильных страхов современности является значительным достижением и не в последнюю очередь складывается из сбалансированности прозы и верной интонации. Это работа писателя в расцвете сил (но позвольте мне добавить, что Тим и сейчас все еще находится в этом состоянии). Кроме того, этот текст демонстрирует, что формат небольшой повести идеально подходит для жанровых произведений. Следующий год. До этого года мы знали, что «Обратная сторона полуночи» – унылая мелодрама, снятая Чарльзом Джэроттом по одноименному роману Сидни Шелдона. Где же был Дуглас Сирк[7 - Немецкий и американский кинорежиссер датского происхождения, крупнейший мастер голливудской мелодрамы.], когда мы так в нем нуждались? 2000 год принес нам имя Кима Ньюмана, который разрушил наши представления об этом. Несмотря на мои прошлые жалобы, связанные с вампирскими мотивами, я с большим удовольствием прочитал произведение Кима на эту тему. Не только в этом произведении он показывает, что модернизм и ужасы не являются взаимоисключающими явлениями. У него много изобретательной и веселой работы с текстом, но, несмотря на остроумную альтернативную версию нашего мира, ему удается передать реальное ощущение зла. Он также создает фильм-на-бумаге, который читатель хотел бы видеть почти так же, как восстановленных «Великих Эмберсонов». Возможно, что сохранившиеся кадры вы можете найти на одном из изданий фильмов Уэллса от Criterion[8 - Релизы киноклассики, выпущенные под маркой Criterion, отличаются высоким качеством: многие ленты перед релизом подвергаются реставрации и восстановлению. Criterion ввел практику сопровождения DVD альтернативной аудиодорожкой с комментарием фильма от его создателей либо киноведов.]. 2001 год – год Кларка, Кубрика и Элизабет Хэнд. Несмотря на название, вызывающее аллюзии, «Желтокрылая Клеопатра Бримстоун» не кажется таким уж фантастическим произведением поначалу, но оно хранит в запасе магию. Постепенно эта магия прорастает из куколки реализма, чтобы показать свою чудесную природу в россыпи богатых образов, которыми наполнены ее поздние работы (фантастические во всех смыслах). Они одновременно реалистичны и волшебны, но таков уж этот автор. 2002 год подарил нам знакомство с Джо Хиллом. «Призрак двадцатого века» комбинирует в себе вещи одновременно ужасающие и пронзительные, и это сочетание слишком редко встречается в нашем жанре. Его призрак наполнен любовью к кино, но в равной степени является воплощением потери и тоски. Финал, где сводятся все линии рассказа, искусный и трогательный. Краткость и набор приемов совершенно типичны для автора. Именно этот рассказ дал название первому авторскому сборнику Джо. Книга была справедливо расценена как значимый дебют и важный вклад в область жанра ужасов, хотя некоторые комментаторы отмечали, что успех был больше, чем автор того заслужил. В 2003 году увидел свет авторский сборник Марка Сэмюэльса – впрочем, это давно должно было произойти. Заглавное произведение книги – рассказ «Белые руки». Во вступлении к его следующему сборнику «Глипотех» я сделал все возможное, чтобы отметить мастерство автора в жанре городских странных историй (форма, которую я бы предложил отличать от других видов городского сверхъестественного ужаса). Его можно назвать британским Лиготи, что абсолютно не подразумевает никакой имитации. Как и у этого автора, чувство страха в работах Марка уходит корнями в его философию и эстетику ужасов – в итоге эти три элемента образуют единое, необычайно тревожное целое. В произведении можно найти отдаленные отголоски творчества Лавкрафта и более явные (в именах персонажей) – произведений М. Р. Джеймса; кажется, они слышны в собственном кошмаре автора. Следующий, 2004, год прошел под знаком превосходной повести Лизы Таттл «Моя смерть» (или, так как она появляется внутри самого повествования, можно не ставить кавычки – Моя Смерть). Я не одинок в игре с фразой, которая означает гораздо больше в самой истории. Насколько это повествование является обескураживающе личным? Хотя здесь есть слабый флер «Писем Асперна» (нет, не «Письма с кормы», как хочет исправить автоматическая проверка орфографии[9 - Схожие по написанию в английском языке произведения «The Aspern Papers» и «The Astern Papers».]), история совершенно авторская. Она олицетворяет собой тот вид тонкого беспокойства, который мы редко встречаем в художественной литературе со времен Роберта Эйкмана и Уолтера де ла Мара, но этот текст не мог бы быть написан ни одним из них. Это история неловкости – для которой еще следует изобрести определение – сохраняет свою глубокую двусмысленность до самого конца. Как и Лиза, оставлю загадку вместо каких-либо объяснений. В 2005 году мы отмечали возвращение Клайва Баркера к жанру «хоррор». Но эта история не так проста, как кажется. Задолго до выхода «Книги крови», принесшей ему славу, он писал весьма интересные рассказы. Многие из рассказов «Книги крови» по сути фантастические, но в равной мере можно сказать, что часть его поздних вымыслов – «Сотканный мир», «Каньон Холодных Сердец» – уходит корнями в хоррор. «История Геккеля» соединяет в себе две формы уникальным авторским образом: остроумная, пугающая эротика и сложная философия рождают богатую пищу для воображения. Стоит отметить, что, несмотря на живость его образов, Клайв гораздо более сдержан, чем многие из его подражателей. Чему им и следует поучиться! 2006 год. Глен Хиршберг. В некотором смысле рассказ является типичным для него: непосредственность и живость деталей, психологическая острота. В предисловии к его первому сборнику «Два Сэма: истории о призраках» я писал: «В свою работу он привносит завидные навыки: стилистическую точность, которая подходит для языка любви, верное видение персонажа и моменты, которые определяют его мотивы или точно рассказывают о нем, глубокое понимание не только антуража, но и того, как свет и времена суток меняют его настрой. Это и есть смысл той «призрачности», что ставит его в ряд с лучшими современными авторами». Все это в полной мере относится к рассказу «Улыбка дьявола». Совершенно ничего в его первых строках не готовит нас к явному ужасу, он накапливается постепенно и коварно. Это ощущение морской тайны и кошмара достойно Ходжсона, и обладает силой настоящего мифа. Забудьте о Дейви Джонсе, существа Хиршберга более реальны и незабываемы. 2007 подарил мне возможность вновь подтвердить мой старый афоризм (не следует путать с «Пилой»[10 - В оригинале присутствует игра слов. Слово «saw» имеет значение «афоризм» и значение «пила».]), что многие из величайших историй ужасов заставляют читателя благоговеть или ощущать интенсивное переживание таинственного и устрашающего божественного присутствия: таковы шедевры Мейчена, Блэквуда, Лавкрафта – среди многих прочих, чьи имена приходят на ум. «Церковь на острове» Саймона Курта Ансворта продолжает эту почетную традицию. На протяжении многих десятилетий Стив поддерживал много новых авторов. Я предсказываю, Ансворт не такой, как многие, и я желаю ему успешной карьеры. 2008 наступает, и мы называем человека, ответственного в значительной степени за тот вал литературы, из которого мы в итоге выловили так много сокровищ. Я вспоминаю моего агента Кирби Макколи, убеждавшего меня ознакомиться с романом нового писателя, на Хэллоуин в Нью-Йорке, в 1976 году. Я до сих пор помню книгу издательства «Сигнет» с загадочной обложкой – глянцево-черная, без названия и автора, просто оттиск лица и маленькая капля крови в углу рта, она до сих пор стоит на моей полке[11 - Описывается обложка издания романа «Жребий Салема».]. С тех пор и до сегодняшнего дня со мной Стивен Кинг, уже не молодой бунтарь, а пожилой человек (я с полным правом могу это говорить, будучи более чем на год старше). Этот рассказ отражает в себе одну из его черт, которую слишком редко отмечают: готовность затрагивать темы, которые трудны или неудобны для читателя (и, я подозреваю, что и для автора тоже). «КлаТбище домашних жЫвотных» первым приходит на ум, название же некоторых из его книг – «Мизери», «Безнадега» – это вызов, брошенный аудитории, чтобы столкнуть ее с трудностями, с которыми столкнулся сам автор. В рассказе, вошедшем в антологию, он переносит вездесущий современный страх из глубин нашего сознания в антураж загробной жизни с типичной неподражаемой мрачностью (хотя многие пытались скопировать эту манеру). На все это ему понадобилось менее 4000 слов. А что за название! Он по-прежнему на пике своего таланта и еще долго будет находиться там. Да сохранит серия Best New Horror литературные богатства для будущих поколений! Ибо нет лучше сокровищницы историй, чем эта, которая была посвящена литературе ужасов последних двадцати лет. Рэмси Кэмпбелл Уолласи, Мерсисайд 4 мая 2009 года [1989] Брайан Ламли Откуда на Средиземноморье акулы? [12 - NO SHARKS IN THE MED copyright © Brian Lumley 1989. Originally published in Weird Tales No. 295, Winter 1989. Reprinted by permission of the author.© Перевод. С. Резник, 2016.] В 1989 году издатель Ник Робинсон надумал выпустить дополнение к великолепной серии Гарднера Доуза The Year’s Best Science Fiction, переименованной для британского рынка в Best New SF. Он поинтересовался, не хочу ли я стать редактором ежегодной антологии ужасов Year’s Best, представляющей собой выборку произведений, опубликованных в предыдущем году. Я немедленно согласился, однако – с некоторыми оговорками. Во-первых, я попросил Рэмси Кэмпбелла стать моим соредактором. На мой взгляд, он – один из умнейших и опытнейших авторов, работающих в этом жанре. Во-вторых, заручился согласием своего старинного друга Карла Эдварда Вагнера (вот почему первый том посвящен именно ему). Дело в том, что Вагнер уже занимался ежегодной антологией The Year’s Best Horror Stories для DAW Books. (Эллен Дартлоу и Терри Уиндлинг начали издавать свою ежегодную серию The Year’s Best Fantasy and Horror для St. Martin’s Press года на два раньше, но я не считал ее нашим прямым конкурентом, поскольку их сборники наполовину состояли из новелл в жанре «фэнтези».) И только после этого мы с Рэмси принялись собирать все, что только ни попадало в наши загребущие руки. Первый том содержал двадцать рассказов[13 - На русском языке антология была выпущена в 2011 году под названием «Ужасы. Замкнутый круг».]. Он примечателен тем, что в нем мы в первый и единственный раз опубликовали новеллы Роберта Уэстолла и Ричарда Лаймона, слишком рано покинувших наш бренный мир. «Предисловие», представлявшее собой обзор того, что произошло в жанре ужасов за год, занимало там всего семь страниц. Раздел «Некрологи», оказавшийся на страницу длиннее, мы с Кимом Ньюмэном позаимствовали из почившего в бозе журнала Shock Xpress. В заключении мы с Рэмси выразили опасение, что бум популярности хоррора, пришедшийся на восьмидесятые годы, долго не продлится, и если жанр хочет как-то выжить, ему придется покинуть разряд книг, которые приносят прибыль, не нуждаясь в рекламе. Теперь, оглядываясь назад, я могу сказать, что наши пророчества, увы, сбылись. В качестве обложки издатель выбрал типичную для Леса Эдвардса иллюстрацию «Вампир с мызы Гроглин». (Если вы хотите узнать, где создатели «Баффи – истребительница вампиров» черпали свое вдохновение, придумывая Джентльменов для серии «Тишина», этого будет достаточно.) Единственное, чего не хватало Робинсону, был логотип, и я быстренько наваял эскиз с помощью летрасетовского набора шрифтов и маркеров. К немалому моему изумлению, его в дальнейшем использовали до последнего тома. В Великобритании Robinson Publishing выпустило первый том Best New Horror в мягкой обложке с «золотым» тиснением, тогда как в США Carroll & Graf решили дать твердую обложку (безо всякого золота), дизайн которой использовали на следующий год для переиздания книги уже в мягкой обложке. Когда дело дошло до отбора рассказов, я ни минуты не колебался. История «Откуда на Средиземноморье акулы?», принадлежащая бойкому перу Брайна Ламли, является для меня одним из ярчайших примеров психологического (в противовес «сверхъестественному») хоррора, написанного в обожаемом мною поджанре «не в своей тарелке». Она повествует о туристах, угодивших в ситуацию, которая внезапно выходит из-под контроля… Таможенной проверки, считай, не было: народ загружался в магазинчиках «дьюти-фри» только при отлете из Греции. Так же спустя рукава проходил и паспортный контроль, которым занималась скучающая парочка загорелых волосатых типов в сдвинутых набекрень фуражках и тесных, грязноватых мундирах. Один брал паспорт, находил нужную страницу, сличал фотографию с вашей физиономией, причем взгляд его оставался пустым и равнодушным, если только вы не оказывались фигуристой женщиной (в таком случае вас рассматривали куда пристальнее, если не сказать больше), затем паспорт передавался дальше. «Пас-порт. Пасовать из порта в порт… Как-то так», – подумал Джефф Хэммонд. Приняв маленькую черную книжечку, второй таможенник грохнул печатью, продавив сразу несколько страниц, и как-то неохотно вернул важный документ владельцу, словно сомневаясь, достоин ли тот доверия. У типа с печатью обнаружился брат-близнец – такой же широкоплечий, среднего роста узкобедрый парень лет двадцати восьми. Набриолиненные кудри цвета воронова крыла вились тугими, будто накрученными на бигуди, колечками, а карие глаза смотрели одинаково безучастно. Отличить одного от другого можно было лишь по униформе. Точнее, у того, который стоял уже на греческой территории, ее не было вовсе. Привалившись к барьеру, он вертел между пальцами дешевые очки в желтой оправе, отчего их темные стекла казались блестящим пропеллером, и довольно бесцеремонно осматривал прибывающих. Его мускулистые ляжки обтягивали потертые шорты, такие тугие и короткие, что еще немного – и это выглядело бы непристойным. «Похотливый козел!» – подумал Джефф чуть ли не со стыдом. Наверняка парень вырядился так в надежде подцепить одинокую туристку, могущую взять его на заметку. И у него были бы шансы, будь он чуть повыше и понахальнее. Другое дело, что лицо его оставалось пустым и бездумным, как и его глаза. Вдруг до Джеффа дошло, что не так с этими глазами: у парня в вызывающе топорщащихся шортах имелось бельмо. Как и у его близнеца, штамповавшего паспорта, кстати. У обоих правые зрачки были белесыми, словно у дохлой рыбы. «Паспортист» носил очки с дымчатыми стеклами, так что заметить дефект можно было, лишь когда он поднимал на тебя глаза. Джефф же его не слишком заинтересовал, в отличие от Гвен, естественно. Переведя взгляд на терпеливо дожидавшегося Джеффа, грек спросил: – Вы двое? Вместе? – голос прозвучал излишне резко, будто обвиняюще. Ну, конечно же! Разные фамилии в паспортах! Однако Джефф не собирался распинаться, объясняя, что они только-только поженились, и Гвен еще не успела поменять документы. Вот это уже точно было бы недостойным и стыдным. Вообще-то, если вдуматься, они, возможно, действительно нарушали закон. Скорее всего, Гвен следовало еще в Лондоне срочно заняться выправкой паспорта, или что там требовалось сделать, прежде чем отправляться в свадебное путешествие, но… Им подвернулся этот «горящий» тур – за полцены в последнюю минуту, лишь бы кто-то заполнил место, эдакий «дареный конь», а время поджимало, ну, и… Какого черта?! На дворе 1987 год, разве нет? – Да, – наконец выдал Джефф. – Мы вместе. – Ясненько, – с ухмылкой кивнул таможенник. Приподняв бровь, он вновь оценивающе оглядел Гвен, прежде чем поставить печать и вернуть ей паспорт. «Ублюдок бельмастый!» – решил Джефф. Когда они в итоге миновали барьер, второго бельмастого ублюдка уже не было. Раздвинулись автоматические стеклянные двери, выпустив их из тенистой прохлады аэропорта на нагретую солнцем автобусную стоянку, – словно заслонка печи распахнулась. Точно так же, чуть ранее, они вывалились из кондиционированного салона самолета и в толпе других пассажиров побрели по бетонке к автобусам, ждущим, чтобы отвезти их на паспортный контроль: сперва ты молодцевато шагаешь под горячими солнечными лучами, но к тому времени, пока докатишь тележку с багажом до стойки регистрации, – подмышки уже мокрые. Был час дня, и температура, по всей видимости, уже несколько часов держалась около 85 градусов[14 - Около 30 °C.]. Сверху давил полуденный зной, а снизу ему жарким эхом вторил бетон. Короче, жарища жуткая. К ним подлетела девушка в мини-юбке, румяная, словно английская роза, и взмыленная, будто скаковая лошадь, – ее белая блузка промокла от пота, но бело-голубая шляпка все еще кокетливо сидела на голове. В руках девушка держала планшет с зажимом и тонкую пачку листочков. – Мистер Хэммонд и мисс… – она сверилась со своими записями. – Мисс Пинтер? – Мистер и миссис Хэммонд, – сообщил Джефф и, немного понизив голос, доверительно добавил: – Мы добропорядочные, законные и официальные супруги, просто наши личности были законспирированы для защиты паспортов. – Что-что? – спросила девица. «Видно, шутка для нее сложновата», – подумал, вздохнув про себя, Джефф. – Мы оба – Хэммонды, – любезно произнесла Гвен. – Ага, – девушка выглядела немного сбитой с толку. – Но как же… – Я не успела поменять паспорт, – весело пояснила Гвен. – А! – осенило сотрудницу турбюро, она нервно улыбнулась Джеффу и перевела взгляд на Гвен. – То есть это значит, что вас можно поздравить? – Уже четыре дня как, – ответила Гвен. – В таком случае примите мои запоздавшие поздравления. – Где наш автобус? – поинтересовался Джеффа, которому не терпелось поскорее убраться с солнцепека. – И нельзя ли, чтобы он был с кондиционером? Неподалеку, у обочины, торчали беспорядочно припаркованные автобусы. Агент снова как-то замялась, и в ее ярко-голубых глазах мелькнуло смущение. – Вы направляетесь в… э-э-э… Ахлади? Джефф опять вздохнул, на сей раз довольно отчетливо. Ей самой полагалось знать, куда именно они направляются. Хорошенькое начало, нечего сказать. – Да-да, – затараторила девушка, прежде чем кто-нибудь из них успел вставить слово. – В Ахлади, но не на автобусе! Видите ли, ваш самолет опоздал на целый час, мы не могли задержать автобус из-за двух человек, но вы, пожалуйста, не волнуйтесь, мы отправим вас туда на такси. Расходы, разумеется, возьмет на себя «Скай-Тур». И она побежала за такси. Джефф и Гвен переглянулись, пожали плечами и опустились на чемоданы. Однако девица сразу же вернулась. За ней, ткнувшись в бордюр, подкатило такси. Оттуда выскочил молодой грек, заметался, распахивая дверцы, и принялся заталкивать чемоданы в багажник, пока Джефф и Гвен устраивались на заднем сиденье. Парень забрался на водительское место, кинув рядом соломенную шляпу, захлопнул дверцу, оглянулся на пассажиров и осклабился. В ровном белом ряду блеснул золотой зуб. Улыбка вышла какой-то нечеловеческой, словно оскал акулы перед укусом. Голос тоже был странно тусклым, напоминая глухой стук медленно перекатывающихся в грязи булыжников: – Ахлади, да? – Да, Ахл… – Джефф запнулся было, но взял себя в руки. – Да, верно, Ахлади. Таксистом оказался бельмастый брат бельмастого паспортиста. – Я – Спирос, – объявил тот, отъезжая от аэропорта. – А вас как? Все в душе Джеффа противилось тому, чтобы фамильярничать с этим субчиком. Будто по вспотевшему затылку внезапно потянуло сквозняком. – Хэммонд, – произнес он. – А это – моя жена. Гвен слегка повернулась к нему и нахмурилась. – Жена! – с нажимом повторил Джефф. Она определенно удивилась, но сочла за лучшее промолчать. Спирос не отрывал глаз от дороги, которая становилась все у?же и извилистей. Они обогнули главный городок острова и помчались к предгорьям, перетекающим в скалистый хребет, понизу покрытый какой-то растительностью. Ахлади находилась где-то в получасе езды, по другую сторону гряды. Вскоре шоссе превратилось чуть ли не в проселок: рытвины и бугристые асфальтовые лоскуты, покрытые толстым слоем пыли. В общем – нормальная греческая дорога. Они въехали в небольшую деревню, и таксист сбавил ход. По сторонам выстроились беленькие домики, окруженные лимонными садами. Яркие мазки цветущих бугенвиллей, оплетавших террасы, рдели словно остаточные пятна на сетчатке глаза. Затем Спирос вновь поддал газу. Все позади скрылось в густом облаке пыли, вздымавшемся из-под колес. Джефф посмотрел в засиженное мухами заднее стекло. Бурое облако гналось за ними, хороня под собой недавнее прошлое. Повернувшись, он заметил, что на дорогу смотрит, преимущественно, больной глаз Спироса, тогда как второй, здоровый, – косит в зеркальце заднего вида. Что он там мог высматривать? Пыль? Да нет, какое там… Гвен! Зеркальце было отрегулировано так, чтобы показывать ложбинку между ее грудей. Джефф и Гвен только что поженились. День, когда Джеффу будут льстить блудливые взгляды других мужчин на его жену, наступит еще очень и очень нескоро. Но даже и тогда на повестке дня будет стоять: «Смотреть – смотри, а рук не распускай». Сейчас же дело обстояло следующим образом: «Эй, не пяль зенки, что мое – то мое! По крайней мере, – на девяносто девять и девять десятых процента». Что же до оставшейся микроскопической доли… Ну, с мыслями всяких похотливых козлов ничего уж не поделаешь. Джефф взял Гвен за локоть, притянул к себе и прошептал ей на ухо: – Заметила, как резко он берет повороты? Нарочно, чтобы мы дергались на сиденье. А сам при этом таращится на твои подпрыгивающие сиськи. Гвен, очарованная окружающими пейзажами, не обращала внимания ни на Спироса, ни на его глаза. Для эффектной двадцатитрехлетней девушки она была на редкость наивна, причем совершенно не притворялась. Эта черта ее характера особенно нравилась Джеффу, который был старше жены всего на полтора года и, положа руку на сердце, не мог считать себя бывалым парнем. Однако на то, чтобы распознать крысу, чутья ему доставало. А от Спироса воняло целой стаей опасных, злобных крыс. – Он… Что ты сказал?.. – звонко переспросила Гвен, поглядев на вырез своей блузки. Одна из многочисленных пуговок расстегнулась, приоткрывая краешек бюстгальтера. Гвен подняла взгляд, и ее распахнувшиеся зеленые глаза встретилась в зеркале заднего вида с глазом Спироса. Таксист ухмыльнулся отражению девушки и непроизвольно облизнулся. По-своему он тоже был наивен. В определенном смысле. – Пересядь-ка, – громко сказал Джефф, пока Гвен застегивала предательскую пуговку, а заодно и следующую. – С этой стороны вид лучше. Он привстал, и Гвен протиснулась на его место. Теперь оба глаза Спироса смотрели только на дорогу. Десять минут спустя они въехали в ущелье между поросшими сосновым лесом склонами, такими замечательно крутыми, что они казались отвесными. Там и сям сквозь хвою проступали каменистые осыпи или голая скала. – Горы, – хрипло сообщил Спирос, не глядя на своих пассажиров. – Надо же, у тебя глаз – алмаз, – похвалил Джефф. Гвен легонько ущипнула его за руку. Он знал, что она полагает сарказм примитивнейшей формой остроумия, и понял намек: «Джефф, уймись! Тебе это не к лицу». Опять же, – жестокость. Хотя говоря о «глазе», Джефф ничего такого в виду не имел, вот только Спирос оказался слишком обидчивым. Таксист нашарил в «бардачке» свои темные очки в желтой оправе и нацепил на нос. Теперь он вел машину, храня гробовое молчание, – похоже, решил до самого конца не проронить больше ни слова. Они перемахнули через хребет, и перед ними, словно на гигантском постере, предстало западное побережье острова. Горы спускались к самому морю, растворяясь в невероятно пронзительной голубизне. Там, по обеим сторонам отлого уходящего в океан склона, словно воплощение ослепительной мечты, гнездилась деревушка Ахлади. – Красотища какая! – выдохнула Гвен. – Ага, – охотно кивнул Спирос, – красотис-са. Как и положено греку, он плохо выговаривал щипящие и изъяснялся по-английски с несколько «птичьим» акцентом: – Рыбалка, купание, солнце – красотис-са! Теперь дорога вела строго вниз. Извилистая, временами – волнующе-крутая. И отовсюду открывался одинаково ошеломительный вид. Джеффу вспомнился Кипр. В основном – хорошее, однако было и одно гадкое воспоминание, от которого вечно перехватывало дыхание, а кулаки сжимались. Из-за него, собственно, Джеффу и не хотелось еще раз ехать на Средиземноморье. Прикрыв веки, он попытался отогнать видение, но стало только хуже: картинка сделалась отчетливее. Он как будто вновь превратился в ребенка, – летом шестьдесят седьмого ему исполнилось пять лет. Джефф родился в семье военных медиков: отец был штаб-сержантом, мать работала в Службе медицинских сестер имени королевы Александры. Они жили в Декелии, в семейном общежитии на территории британской военной базы, располагавшейся на побережье неподалеку от Ларнаки. Родители встретились и поженились в Берлине, где провели три года, прежде чем их перевели на Кипр. После двух лет на Кипре, отцу оставалось всего двенадцать месяцев до окончания его двадцатидвухлетнего контракта. По завершении этого последнего года под ласковым кипрским солнышком, его ожидало место в «неотложке» одной из крупных лондонских больниц. Мать Джеффа тоже надеялась получить там место. Но прежде, чем… В школу Джефф пошел в Декелии. В те редкие выходные, когда и мать, и отец, оба находились в увольнении, они всей семьей отправлялись на море. Море Джефф любил больше всего на свете: золотой пляж, кристально-чистое безопасное мелководье. Случалось, в поисках уединения, они, прихватив корзинку для пикников, уезжали дальше по побережью, туда, где шоссе превращалось в проселок. Находили удобный спуск со скал и плавали между утесов мыса Греко. Там-то все и произошло. – Джефф! – Гвен дернула его за рукав, прогнав наваждение. Он был рад вернуться к реальности. – Ты, часом, не уснул? – Замечтался немного. – Ой, и я тоже! Ведь такое лишь в мечтах и увидишь. В смысле, ты только посмотри вокруг! Они ехали по узкому серпантину, врезанному в крутой бок горы. Прямо под ними, внизу, простиралась Ахлади. Чуть не задев их высоким бортом, мимо проехал туристический автобус, из его окон глядели загоревшие лица, перегоревшие глаза: отдыхающие возвращались в аэропорт, а оттуда – домой, домой… Их каникулы закончились, в то время как у Джеффа с Гвен все только начиналось, и деревенька, где они собирались провести время, была действительно чудесна. Лучшим в ней было то, что она находилась вдали от основных туристических маршрутов: для Ахлади это был всего лишь второй турсезон. Прежде, до того, как построили аэропорт, на остров можно было попасть лишь на лодке. Мало кто заморачивался подобной возней. Кипрский морок стремительно рассеивался. Хотя Джефф не считал себя романтиком вроде Гвен, волшебство Ахлади подействовало и на него. Он вынужден был признать, что они правильно сделали, приехав сюда. Укромные садики за белеными стенами, красная черепица, окошки с зелеными ставнями, плоские крыши и крыши с невысокими скатами. Бугенвиллея, водопадами спускающаяся с белых, арочных террас. Сахарная часовенка на самом краю осыпающегося в море скалистого мыса. На каждом перекрестке – кряжистые древние оливы, огороженные заборчиками. Патио в пятнах тени от виноградных лоз, оплетающих шпалеры. Вот как выглядела Ахлади на первый взгляд. Берег прикрывала высокая дамба. Не то чтобы деревеньке требовалась подобная защита, – прибрежная ее часть пряталась за изогнутыми клешнями молов гавани. По многочисленным лестницам можно было спуститься с дамбы прямо к воде. На всех сколько-нибудь ровных поверхностях были расстелены полотенца, а из волн торчало с полдюжины голов в масках с патрубками. Здесь явно было глубоко, но за дамбой, на четверть мили к югу, виднелся галечный пляж, подобный перепонке между пальцами какого-то гигантского зверя. Он тянулся на добрую сотню ярдов, туда, где в море вонзался следующий, напоминающий коготь, скальный мыс. Что же до остального побережья, там, насколько хватало глаз, Джефф видел лишь небо, горы и море – к югу и к северу… Как бесконечная цепочка отражений мыса Греко. Не успел он вновь вернуться к своим воспоминаниям, как голос Спироса прокурлыкал: – Вилла «Элени», да? Туда нет дорога. Нельзя проехать. Я отнести вас-с багаж. Дорога спускалась по отрогу, прямо к белой часовенке. Посередине ее под прямым углом пересекала другая, вдоль которой располагался пяток магазинчиков. Прочие улочки были очень узки или слишком круты, чтобы по ним мог проехать автомобиль. Вверх-вниз тарахтели древние мотороллеры да изредка цокали копытами ослики, – и это все. Спирос припарковался в тени необъятной оливы у главного (а по сути, – единственно достойного этого имени) перекрестка. Достал из багажника чемоданы: два больших и пару поменьше. Джефф намеревался разделить ношу пополам, но был решительно отодвинут в сторону: Спирос взял на себя основную тяжесть, оставив на долю англичанина мелочь. Джефф не стал настаивать, хотя понял, конечно, что грек выпендривается, кичась своей силой. Спирос зашагал по круто уходящей вверх мостовой. Его мускулистые ягодицы норовили разорвать поношенные шорты, сделанные из обрезанных джинсов. Джефф и Гвен, входя в роль праздных отдыхающих, потопали следом. Джефф не сомневался, что она не сводит глаз с загорелых, гладких ног Спироса. А куда еще ей было смотреть? – Он – Тарзан, ты – Джейн, – улыбнулся он, но получилось натянуто. – А ты тогда кто? – начала заводиться она. – Чита? – Уф-уф! – заухал Джефф. – Кстати, твои ягодицы все равно лучше, – смилостивилась Гвен. – Потверже. Джефф решил поберечь дыхание и промолчал. Даже маленькие чемоданчики оказались ужасно тяжелыми. Если он – Чита, то Спирос, должно быть, – Кинг-Конг. Грек обернулся, ухмыльнулся в свой странной манере и попер дальше. Шумно сопя, Джефф и Гвен поднажали, попытавшись не отстать, но куда там! На верхнем конце улицы Спирос свернул направо, под какую-то арку, поднялся по трем ступенькам, поставил чемоданы у лакированной сосновой двери. Дернул за шнурок, открывая щеколду, и вновь поднял чемоданы. Подождал, пока англичане его догонят, толкнул дверь и вошел внутрь. – Вилла «Элени», – объявил он Джеффу и Гвен, последовавшим за ним. За дверью оказался окруженный высокой стеной двор, мощенный черными и белыми камешками, выложенными в виде мозаичной картинки: дельфин и осьминог. За двухуровневым патио стояла так называемая «вилла», – квадратная коробка, чьим единственным достоинством был выдвижной тент, затенявший окна и большую часть дворика, даря глазам вожделенный отдых от ослепительной белизны вокруг. По внешней стене дома на второй этаж вела беленая лестница, завершавшаяся площадкой, откуда можно было попасть на балкон с деревянными перилами, прикрытый еще одним полосатым тентом. На перилах сушились пляжные полотенца и вместительный дамский купальник. Все окна были нараспашку – наверное, там кто-то был. А может быть, их будущие соседи сидели теперь где-нибудь в темной таверне, потягивая напитки со льдом. Из замочной скважины решетчатой, затянутой противомоскитной сеткой двери первого этажа торчал ключ с биркой, на которой было без затей выведено: «Мистер Хэммонд». Комнаты были забронированы на имя Джеффа. – Нам сюда, – сказал он Гвен, поворачивая ключ. Они вошли, за ними проследовал Спирос с поклажей. Внутри ждала благословенная прохлада. Им хотелось самим все тут как следует осмотреть, но грек, судя по всему, собрался провести ознакомительную экскурсию. Он явно уже здесь бывал. Поставив чемоданы на пол, Спирос гостеприимным жестом обвел помещение: – Посидеть, поговорить, отдохнуть, – изрек он, после чего ткнул пальцем в облицованный плиткой угол с холодильником, мойкой и двухконфорочной электроплитой. – Кофе варить, хлеб жарить, рыбу, картос-ску, да? Он распахнул дверь в небольшую комнатку, выложенную до потолка кафелем. Там были душ, раковина и унитаз. – Вот, – лаконично сообщил он, не вдаваясь в подробности. Преодолев в пять широченных шагов гостиную, грек перешел в другую комнату, с низким потолком, ребрящимся сосновыми балками. У закрытого жалюзи окна стояла деревянная двуспальная кровать с тумбами. – Кровать, – изрек Спирос, склонив голову на бок. – Одна… – Это все, что нам требуется, – буркнул Джефф, чувствуя, что начинает злиться. – Да-да, – быстро проговорила Гвен, – спасибо вам… э-э-э… Спирос, вы были очень любезны. Теперь мы сами. Грек поскреб подбородок, вернулся в гостиную и плюхнулся в шезлонг. – Снаружи жарко, – произнес он, – внутри… крио… прохладно, да? Джефф подошел к нему. – Ужасно жарко, – согласился он. – И мы мокрые от пота. Нам нужно принять душ, разложить вещи и осмотреться. Спасибо тебе за помощь, можешь идти. Спирос встал с увядшим лицом, выражение которого сделалось еще более пустым, чем обычно. Белесый глаз за темным стеклом очков выглядел странно. – Идти? – неуверенно переспросил он. Джефф вздохнул. – Да! Идти! Уголок Спиросова рта дрогнул, блеснул золотой зуб. – Я быстро ехать из аэропорта, нести вас-сы вес-си. – А! – дошло наконец до Джеффа, и он вытащил бумажник. – Сколько? Драхмы он приобрел еще в Лондоне. Спирос шмыгнул носом, пренебрежительно глянул и отвернулся. – Тысячу, – без околичностей ответил он. – Это примерно четыре с половиной фунта, – заметила Гвен из спальни. – Вполне разумно. – Если не считать того, что по идее платить должен «Скай-Тур», – скривился Джефф, но все-таки отдал запрошенную сумму и проводил Спироса до дверей. Выйдя, грек неторопливо пересек двор, задержался у арочного проема и оглянулся. Гвен стояла рядом с Джеффом в дверях под навесом. Таксист в упор посмотрел на нее и облизнул мясистые губы. Бессмысленная ухмылка вернулась на его лицо. – Увидимся, – медленно проговорил он, словно занятый какой-то мыслью. Когда дверь за ним закрылась, Гвен пробормотала: – Что до меня, то ни за что на свете. Фу, пакость какая! – Точно, – согласился Джефф. – Не лучший из здешних типажей. – «Спирос», – протянула она. – А ты знаешь, что по-гречески это означает «дух»? Что ж, это имечко ему подходит. Самый настоящий злой дух. Приняв душ, они бессильно рухнули на кровать. Впрочем, сил на то, чтобы заняться любовью, им хватило. Потом, опустошив чемоданы, припрятав ценные мелочи, разложив или развесив по местам вещи, они переоделись, выбрав одежду полегче и посвободнее, обулись в сандалии, нацепили темные очки и отправились исследовать местность. – А потом – на море, обязательно! – потребовала Гвен, сунув в пластиковую пляжную сумку свой купальник и полотенца. Она обожала плавать, Джефф тоже, наверное, обожал бы, только… Едва они вышли во дворик, как лакированная дверь распахнулась и появились их соседи. Прогулку и купание в море пришлось отложить. Выбора не было: пожилая пара, представившаяся как Джордж и Петула, чуть ли не захлебывалась от восторга, иначе и не скажешь. – Дорогая моя, – произнес Джордж, куртуазно целуя ручку Гвен, – какая жалость, что наслаждаться обществом столь очаровательной юной леди мне остается всего два денька! Этому Джорджу было лет шестьдесят пять или около того. На несколько увядшем лице еще заметны были остатки былой привлекательности. Высокий, немного сутулый, загорелый как настоящий грек. Седыми усиками и блеклыми голубыми глазами он напоминал летчика Второй мировой (а возможно, и являлся им в действительности). Но, к сожалению, на Джордже были самые цветастые шорты и рубашка из всех, когда-либо виденных Гвен. Петула была ростом с мужа, но вдвое превосходила его в ширину. Не менее загорелая (так что вряд ли ее волновали объемы) и едва ли не более энергичная. Про таких как она говорят: «За словом в карман не лезет». Довольно странная, если не курьезная пара: «сливки общества», но эдакие простые и демократичные. В общем, если Петула и говорила по-аристократически невнятно, так сказать – с «кашей во рту», то эта каша была щедро приправлена перцем. – Он затрахает тебя своими дифирамбами, дорогуша, – гудела толстуха, провожая новых соседей по лестнице на балкон второго этажа. – Но хорошенько следи за его руками. Профессиональные фокусники могут брать у Джорджа уроки. Сорок лет назад он таинственным образом материализовался в моей спальне, да так там и застрял. – Неправда! Она сама меня соблазнила, – пожаловался Джордж откуда-то из глубины комнаты. – Я? Гнусный поклеп! – театрально возмутилась Петула. – Он не кто иной, как волк, прикидывающийся невинным… Иосифом! – Иосифом? – переспросил Джордж, выходя на балкон с подносом, на котором стояли матовый графин с лимонным бренди, емкость с постукивающими кубиками льда, блюдце с дольками лимона, посыпанными сахаром, и подставкой для яйца, в которую была насыпана крупная соль для коктейля. – Ах, ты! Стаканы же! – воскликнул он и резво метнулся обратно в темную комнату. – Вот именно, Иосифом, – сказала Петула, когда муж вернулся, и кивком указала на его бермуды и гавайскую рубаху. – «И сделал ему разноцветную одежду». Короче, наступило веселье, Джефф и Гвен прекрасно проводили время. Они сидели за столом на пластиковых стульях, а Джордж с Петулой их развлекали. В общем, деревня Ахлади оказала им весьма радушный прием. – Что до нас, – рассказывал чуть погодя Джордж, когда компания немного успокоились, – мы впервые приехали сюда восемь лет назад. Никаких самолетов тогда и в помине не было, только лодчонки. Теперь же все эти летающие туристы… – он огорченно пожал плечами. – Еще пара сезонов, и здесь, как везде, объявятся девицы, отплясывающие танец живота, и ларьки с хот-догами. Но пока… Пока это местечко просто идеально. Нет, вы только взгляните! И действительно, с балкона открывался великолепный вид. – Отсюда видно всю деревню, – сказала Гвен. – Вы непременно должны показать нам самое важное: приличные магазины, банк или обменник, в общем, все в таком роде. Джордж и Петула понимающе переглянулись и прыснули. – В чем дело? – удивилась Гвен. – Видимо, здесь нет никаких важных мест, – ответил Джефф, попытавшись интерпретировать выражения лиц соседей. – Ну, почему? Пара-тройка найдется, – возразила Петула. – Даже четверка, если считать таверну Дими. Нет, поесть можно много где, но именно эта таверна – безусловно важное место. К сожалению, у меня такое чувство, что рассказав о ней, я лишила вас развлечения. Вам бы следовало самим ее отыскать. Ведь найти местечко, где отменно кормят, – уже половина удовольствия. – А как насчет других мест? – настаивала Гвен. – Или информация о них тоже испортит нам все удовольствие? В смысле, много мы потеряем, если узнаем заранее? – Боже упаси! Нет, конечно! – замотал головой Джордж. – Тут речь пойдет о насущных заботах, юная леди. – Там – пекарня, – Петула указала на голубой дымок, вьющийся над частоколом труб. – Свежие булочки каждый день. А во-он там винный погребок, отличная выпивка… – И тоже ежедневно, – закончил за жену Джордж. – Видите, стекло витрины поблескивает на углу? У них имеется выдержанная «Метакса», причем по такой смешной цене, что вы и… – А тут… – перебила его Петула, – дорога к морю. Впрочем, оно здесь… повсюду. – Кстати, – сказал Джордж, меняя тему разговора, – вы ведь женаты, не так ли? Или вопрос слишком интимный? – Разумеется, они женаты! – возмутилась Петула. – Но очень и очень недавно. Погляди на них, Джордж! Словно два голубка. – Жаль-жаль, значит еще одного побега не предвидится. – Знаешь, что я тебе скажу, дорогой? Ты – старый осел, – вздохнула Петула. – Побеги происходят тогда, когда влюбленные не могут быть вместе. А эти двое – уже неразлучны. Джефф и Гвен переглянулись. – Побег? – спросила Гвен. – Здесь? И когда же это произошло? – То-то и оно, что здесь, дорогуша, – закивала Петула. – А произошло все десять дней тому. Когда мы только-только сюда заселились, нашим соседом снизу был молодой мужчина, некто Гордон. Жил там один-одинешенек. Вроде должен был приехать со своей невестой, но та в последний момент его бросила. Однажды вечером мы все отправились в кабачок Дими, Гордон там перебрал и выложил нам свою историю. И была здесь одна молодая шведка, прелестная блондиночка. Она помогла нам оттащить его на виллу и, как я понимаю, уложила в постель. Но, заметьте, ночевать ушла к себе. – Зато на следующую ночь – не ушла! – восторженно вскричал Джордж. – А потом они взяли и сбежали, – закончила Петула. – Смылись! Вот так – р-раз и нету! Мы еще разок заметили их утром на пляже, но затем они… – Исчезли! – завопил Джордж. – Может, у них отпуск закончился, и ребята просто разъехались по домам? – рассудительно предположила Гвен. – Не сходится, – вновь замотал головой Джордж. – Гордон прилетел одним рейсом с нами, его каникулы едва начались. Шведка провела здесь от силы неделю-полторы и собиралась улететь только через пару дней. – То есть, они заплатили за номера, а потом все бросили? – нахмурился Джефф. – Какая глупость! – Отнюдь, когда ты влюблен, – возразила Петула. – Наверное, они влюбились друг в друга, а заодно – в Грецию, и отправились в романтическое путешествие, – сказал Джордж. – Вот как мне представляется эта история. – И Гордон влюбился? Вот так с ходу завел новый роман после разрыва с невестой? – с сомнением протянула Гвен. – Если бы та шведка была какой-нибудь серой мышкой, я бы с тобой согласилась, дорогая, – заметила Петула. – Но девочка была просто очаровательна. – Да и сам Гордон тоже ничего, – добавил Джордж. – Немного рассеянный, но опрятный, симпатичный паренек. – В общем, те двое были здорово похожи на вас, – заключила Петула. – Не внешне, а вообще. – С чем я нас и поздравляю, – кисло усмехнулся Джефф. – Нет, конечно, до мистера Вселенная мне далеко, зато у меня… – Крепкая зад… в смысле – основательный фундамент, – закончила Петула. – Это именно то, на что особенно падки девчонки в наши дни. Так что все у тебя в порядке. – Слышишь? – пихнула его локтем Гвен. – А я что тебе говорила? Но Джефф словно бы ее не услышал. – Кто-нибудь пытался их разыскать? – спросил он. – Вдруг с ними что-то случилось? Авария, к примеру? – Нет-нет, – ответила Петула. – Их видели, когда они садились на паром. Кстати, в город их отвозил один из местных таксистов, некий Спирос. Гвен с Джеффом обменялись взглядами. – Странный он типус, этот Спирос, – проговорил Джефф. – Ничего не могу сказать, – пожал плечами Джордж. – Вы с ним встречались, да? Думаю, он может показаться странным из-за своего глаза… И Джефф решил, что Джордж, наверное, прав. Вскоре после того, как графин опустел, они попрощались и отправились на разведку. Деревня оказалась лабиринтом мощеных улочек с побеленными оградами. Какой бы крошечной она ни была, тут легко можно было заблудиться, хотя ваши блуждания были бы не длиннее, чем местные улицы. Если спускаться с холма, то куда ни направишься, обязательно выйдешь к морю. А если идти вверх – то либо сразу выйдешь на главную дорогу, либо, свернув на каком-нибудь перекрестке, все равно на нее набредешь, разве что чуть погодя. Судя по блеску истертых булыжников мостовой, чаще всего здесь пользовались улицей, ведущей к утоптанной тропинке на пляж. Пару раз пройдя мимо «погребка», вы твердо запоминали к нему дорогу. Стекло витрины было сплошь заклеено этикетками, знакомыми и совершенно неизвестными. Внутри, до самого потолка, тянулись стальные стеллажи со всевозможной выпивкой, даже весьма экзотичных и дорогущих (для Англии) марок. Другое дело, что здесь вся эта роскошь помещалась в трехлитровых бутылях без акцизных наклеек и с подозрительными металлическими пробками, не говоря уже о невнятных этикетках. – «Курвуазье», – тоном завзятого сомелье объявила Гвен. – Ты что? Это же «Гран Марнье»! – запротестовал Джефф. – Нет, ты только погляди! Пять пинт «Гран Марнье» за такие деньги? Глазам своим не верю! Возьмем потом домой, ладно? А что бы купить сейчас? – Кокосовый ликер, – предложила Гвен. – Или нет, лучше шоколадный с мятой, будем в кофе по утрам добавлять. Они обнаружили несколько крошечных таверн, где посетители сидели в основном на улице за столиками под вьющимися виноградными лозами. Шипели, стреляя жиром, ломти ягнятины и цыплята на вертелах, на углях поджаривались анчоусы, в длинных противнях дышала ароматным паром мусака… Заведение Дими располагалось внизу, в гавани, там где широкая, приземистая стена защищала прохожих от падения в море. Они заказали порцию греческого салата, разделив ее пополам, ломтики ягнятины на гриле и полбутылки местного вина, стоившего сущие гроши. От еды и выпивки молодоженов немного разморило. Хотя жара уже отступала под едва уловимым напором морского бриза. – Ты точно в состоянии идти теперь на море? – спросил Джефф. – Я, черт возьми, нет. Гвен, в принципе, тоже расхотелось, но сдаваться просто так, без борьбы? – То есть мы будем сидеть здесь и любоваться на мокрые рыбачьи сети, я тебя правильно поняла? – спросила она. – Расслабься, куда нам торопиться-то? – вяло отбивался Джефф. – Мы же в отпуске, не забыла? – «Расслабься» в твоем понимании означает «превратись в тюленя», да? Нетушки, сейчас пойдем искупнемся, потом, на время сиесты, вернемся на виллу, займемся там сам знаешь чем, затем… – А нельзя ли заняться «сам знаю чем» до сиесты? – с невинным лицом поинтересовался Джефф. – …устроившись на новом месте и отдохнув с дороги, будем во всеоружии к сегодняшнему вечеру… Что ты сказал? Ах, ты ненасытный сатир! – Ладно, проехали, – пожал плечами Джефф. – Как скажешь. Но с условием: пойдем на пляж, а не к скалам. – Что-то ты слишком легко согласился, – Гвен с подозрением посмотрела на него. – Ну, мое дело было предложить, – ухмыльнулся он. Потом, когда они лежали на пляже, еще тяжело дыша после моря, подставив солнцу свои бледные тела, Гвен сказала: – Слушай, я вот чего не могу понять… – М-м-м?.. – Ты отлично плаваешь, я же вижу. Откуда у тебя этот страх перед водой, на который ты вечно ссылаешься? – Во-первых, плаваю я далеко не отлично. Может, когда речь о сотне ярдов, то да, я плаваю как рыба, но если на большеее расстояние, – то уже как топор. В общем, я не умею плавать. Если я прекращаю двигать руками-ногами, сразу иду ко дну. – Так не прекращай. – Ну, знаешь ли, не все от меня зависит, я могу устать. – И все-таки ответь, почему ты боишься воды? – Из-за одной истории на Кипре, когда я был ребенком. Совсем маленьким. Плавать меня учил отец. Однажды я наблюдал, как он ныряет со скал, высотой где-то двадцать-тридцать футов, и вообразил, что тоже так смогу. И вот, когда родители чем-то отвлеклись, я попытался. Наверное, долбанулся обо что-то головой или просто неудачно вошел в воду. Они заметили мое тело, дрейфовавшее по волнам. Отец меня выловил. Он был военным медиком, сразу сделал мне искусственное дыхание, и все такое прочее. Вот так и вышло, что я плаваю паршиво, а про ныряние вообще умолчим. Могу поплескаться на мелководье, вроде как сегодня, но это все. И только на пляже. Никаких утесов и прыжков. Такие дела. Увы, ты вышла замуж за труса, моя дорогая. – Ничего подобного! Я вышла замуж за парня с обалденной задницей. Почему ты мне раньше ничего не рассказывал? – А ты не спрашивала. Я никому не рассказываю, не люблю об этом вспоминать. Пусть я и был маленьким, но все равно прекрасно понял, что чуть не погиб. И решил, что ничего хорошего в этом нет. Меня это воспоминание мучает до сих пор, так что чем меньше я об этом говорю, тем лучше. Большой пляжный мяч приземлился рядом, подпрыгнул и подкатился к бедру Гвен. Они одновременно подняли головы. К ним вразвалочку приближалась смуглая фигура. Потом они узнали потертые и слишком тесные шорты Спироса. – Приветик, – сказал грек, присаживаясь рядом на корточки. – Пляж. Мяч. Я плаваю и играю. Ты плаваешь? – поинтересовался он, обращаясь к Джеффу. – Ты прис-сол поплавать и побросать мяч? Джефф рывком сел. На пляже загорало с полдюжины других пар, почему этот придурок прилип к ним с Гвен? «Похоже, – вздохнул он про себя, – сейчас меня начнут втаптывать в грязь. Точнее, в песок». – Нет, я не особенный любитель плавать, – ответил он вслух. – Не плавать? Испугаться болс-сой рыба? Акулы? – Где акулы? – Гвен тоже села. Даже сквозь черное стекло Спиросовых очков, она чувствовала на себе его шарящий взгляд. – Брось, откуда на Средиземноморье акулы? – покачал головой Джефф. – Его прав, – Спирос зашелся неприятным, высоким, каким-то женским смехом, без своего обычного клекота. – Нету акул. Я пос-сутил! Оборвав смех, он в упор посмотрел на Гвен. Причем она никак не могла понять, куда именно он смотрит, – в лицо или на грудь. Треклятые очки! – А вы, леди, поплавать со Спиросом? Поиграть в воде? – Да что же это такое?! – Гвен сердито глянула на него исподлобья, натянула платье на еще влажный купальник, раздраженно побросала в сумку полотенца и подняла сандалии. Когда Гвен решала, что с нее хватит, это сразу становилось заметно всем. Джефф тоже поднялся, повернулся к греку. – Слушай, ты… – начал он. – А! Вы уже уходить? Окей-окей, увидимся, – Спирос подхватил свой мяч, пробежал по пляжу и швырнул его в море. Прежде чем мяч коснулся воды, Спирос подпрыгнул и изящно, словно клинок, вошел в воду. В отличие от Джеффа, плавал он действительно как рыба. Джефф нагнал уходящую жену. Та была словно натянутая струна от гнева. Причем злилась, похоже, на себя. – Сама не понимаю, что на меня нашло, – пожаловалась она ему. – Да ничего на тебя не нашло, – ответил он. – Я почувствовал то же самое, что и ты. – Он такой… такой неотвязный! Ведь знает же, что мы – муж и жена. «Кровать… одна», – передразнила Гвен. – Ну и чего тогда лезет? – Тебе показалось, – нарочито легкомысленно отмахнулся Джефф. – Да ну? А тебе он разве на нервы не действует? – Наверное я тоже всякого навоображал. Сама посуди: вот он – грек, но, скажем так, не красавец. Посмотри на все с его точки зрения. У них в деревне объявляется целая толпа куколок, чьи туалеты более откровенны, чем исподнее его сестры. Ну, он и пытается подобраться поближе, чтоб, так сказать, рассмотреть получше, – у него ж бельмо. По сути, он ничем не отличается от остальных местных, просто менее смазлив, и все. – Смазлив! – фыркнула Гвен. – Он такой же смазливый, как барсучья… – Задница, – с удовольствием закончил Джефф. – Понимаю. Знай я, что ты у нас такая фанатка мужских задниц, может, и не женился бы на тебе вовсе. Она наконец-то рассмеялась, хотя как-то неуверенно. По пути они заскочили в винный магазинчик, купили бренди и колу. Ну, и шоколадный ликер, куда ж без него. Вечером Гвен надела бело-голубое платье, почти что греческое (если бы вырез был немного больше) и серебристые сандалии. «До чего ж она красива», – подумал Джефф, засовывая платок в нагрудный карман белого пиджака. Утонченным лицом с высокими скулами, стрижкой «под пажа», замечательно шедшей к ее блестящим черным волосам и зеленым глазам, Гвен обычно напоминала ему француженку. Однако сегодня она выглядела настоящей гречанкой. Но Джефф был счастлив, что она, безусловно, англичанка и его жена. В таверне Дими кипела вечерняя жизнь. Джордж и Петула сидели в углу за столиком с видом на море, постаравшись занять все четыре места. Увидев Джеффа и Гвен, они замахали руками, подзывая их. – Мы так и думали, что вы сюда заявитесь, – сказал Джордж, когда они уселись. – Юная леди, вы – само очарование, – прибавил он, обращаясь к Гвен. – Наконец-то я почувствовала, что нахожусь на курорте, – улыбнулась та. – И не на каком-то там «курорте», а в разгаре «медового месяца», – заметила Петула. – Т-с-с! – предостерег ее Джефф. – Это в Англии бросают конфетти, а в Греции – тарелки. – Мы свято сохраним ваш секрет, – важно кивнул Джордж. – Курорт, медовый месяц… Какая, в сущности, разница? – отмахнулась Гвен. – Комплименты симпатичного джентльмена, звезды, отражающиеся в море, над которым восходит полная луна, бренчанье бузуки[15 - Бузуки – струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность лютни.], плывущее по воздуху… А еще… – …аппетитные запахи отменной греческой жратвы, – поддержал ее Джефф. – Вы уже что-нибудь заказали? – он вопросительно взглянул на Джорджа с супругой. – Только что, – ответила Петула. – Сходи на кухню, во-он туда, и попроси Дими продемонстрировать тебе свое меню, так сказать, – в натуре. Скажи ему, что вы – с нами, тогда он, возможно, поднатужится и обслужит нас всех одновременно. Закуски, основное блюдо, десерты – все, что душеньке угодно. – Отлично! – сказал Джефф, вставая. – Сейчас я готов сжевать даже от дохлого осла уши. – Зачем же размениваться по мелочам? – усмехнулся Джордж. – Сожрем осла целиком. Желательно того самого, который разбудит вас своим ревом в полседьмого утра. – Плохо вы знаете Джеффа, – возразила Гвен. – Он способен сладко сопеть даже под запись концерта «Роллингов». – А вы плохо знаете ослов Ахлади, – парировала Петула. На кухне дородный бородатый хозяин строго надзирал за измотанными поварятами. Заслышав приближение Джеффа, он обернулся. – Добрый вечер, сэр, – поздоровался Димитриос. – Вы новенькие у нас в Ахлади, да? – Сегодня приехали, – улыбнулся Джефф. – Мы уже заходили сюда в обед, но вас не застали. – Ай-ай! – патетически возопил грек. – Я был спать! Я каждый день спать днем пара часиков. Где вы остановиться? – Вилла «Элени». – «Элени»? Это моя! – просиял Димитриос. – Вилла «Элени» – это я. То есть, я ею владеть. Мою драгоценную женус-ску звать Элени. – Красивое имя, – ответил Джефф, не зная, как перевести разговор на нужные материи. – А мы тут… э-э-э… с Джорджем и Петулой… – Ужинать будете? Это хорос-со. Сейчас я все показать. Хозяин провел для Джеффа обзорную экскурсию по своим печам, не забыв и про тележки со сладостями. Джефф сделал заказ, стараясь угодить вкусам Гвен. – А это для леди! – Димитриос протянул ему изящную серебряную брошку в форме бабочки, на тельце которой было выгравировано: «ДИМИ». Гвен такая штука вряд ли понравились бы, но из вежливости пришлось принять подарок. Джефф уже обратил внимание, что многие посетительницы таверны, включая Петулу, носят эти брошки. – Спасибо, очень мило с вашей стороны, – поблагодарил он. Возвращаясь к столику, он увидел Спироса. А этот что здесь делает, черт побери? Что за игру затеял паршивый грек? Спирос, на сей раз в обтягивающих джинсах (видимо, его фирменный стиль) и белой футболке, испачканной чем-то на животе, стоял у их столика, одной рукой облокотившись о стену, а другой – опираясь о столешницу. Грека явственно пошатывало. Он так и навис над Гвен. Изумленные Джордж и Петула сидели с застывшими улыбками на лицах. Что там было с Гвен, Джефф не видел, ее заслоняла туша Спироса. Зрелище, увиденное им, когда он подошел поближе, помутило ему рассудок. Адреналин забурлил в жилах, дыхание участилось. Джефф даже не заметил, что Джордж куда-то исчез. Бузуки внезапно стихли, негромкая болтовня, до тех пор наполнявшая таверну, сделалась громче, а потом сквозь нее прорезался возмущенный крик Гвен: – Убери от меня свои… грязные лапы! Джефф уже был рядом. Петула отшатнулась, прижимая руки к горлу, словно не веря собственным глазам, она больше не улыбалась. Спиросова левая рука шарила за вырезом платья Гвен: четыре пальца – внутри, большой – снаружи. В правой руке он сжимал брошь-иголку, типа той, которую Димитриос вручил Джеффу. – Я только делать подарок! – протестующе завопил Спирос. – Приколоть к платью! Очень красивая брос-ска. Мы ведь друзья. Зачем так кричать? Разве ты не любить Спирос? Булькающий, гортанный голос звучал как-то невнятно. От грека явственно разило узо[16 - Бренди с анисовой вытяжкой.] – словно воняла дохлая рыба. Джефф с ходу ударил Спироса по локтю, которым тот опирался о стену. Чтобы не упасть, тому пришлось отпустить Гвен, однако сохранить равновесие все равно не удалось: таксист повалился на парапет. На мгновенье Джеффу показалось, что грек свалится в море, но, повисев немного и помотав башкой, тот сумел кое-как развернуться и уставился на Джеффа. Попроси Джеффа кто-нибудь описать этот взгляд, он бы не сумел. Вроде бы пьяная дурь, которая медленно уступала место животной ярости. Спирос с трудом выпрямился, покачнулся и вновь привалился к стене, сжимая и разжимая кулаки. На его руках забугрились мускулы. «Двинь ему прямо сейчас, – посоветовал Джеффу внутренний голос. – И он рухнет в море. Здесь невысоко, каких-нибудь семь-восемь футов. Купание отрезвит подонка, и он от нас отстанет». Но что если Спирос утонет? «Да он плавает как рыба, как дерьмовая акула!» – Думать, ты круче Спироса, да? – грек опасно пошатнулся, но сумел удержаться на ногах и шагнул к Джеффу. – Не только он! – оглушительно прогремел бас бородатого Дими. Хозяин встал между ними, сграбастал Спироса за космы и потащил к выходу. – Тут все думать, что он – круче! – орал кабатчик. – Потому что любой круче тебя! Вон! – и с этими словами Дими вытолкал визжащего Спироса в окрестную тьму. – Я сколько раз тебе говорить, Спирос! Выхлебай хоть весь узо в Ахлади, дело твое, но ко мне потом не суйся! – кричал он вслед буяну. – Иначе я тебе задать трепку! Гвен заметно расстроилась – выходка Спироса испортила ей вечер. Однако к концу ужина все вроде бы вернулось в колею. Никто из посетителей, кроме Джорджа и Петулы, особого интереса к инциденту не проявил. К одиннадцати, когда народу в таверне поубавилось, туда вошла знакомая девушка из «Скай-Тура» и направилась прямо к их столику. – Привет, Джули, – сказал Джордж, придвигая еще один стул, и добавил, тоном завзятого дамского угодника: – Этим вечером, вы выглядите очаровательно, мисс, впрочем, как и всегда. – Джордж, Джордж, – попеняла мужу Петула, – не встреть ты в свое время меня, клянусь, быть бы тебе жиголо. – Мистер Хэммонд, – сказала Джули, – мне ужасно жаль! Мне следовало более внятно объяснить Спиросу, что за вашу поездку плачу я. То есть, я ему, конечно, это говорила, думая, что он все понял, а оказалось – нет. Я сейчас встретила его в баре и спросила, сколько ему должна. Он немного удивился, денег не взял, сказав, чтобы я поговорила об этом с вами. – Он, что, уже протрезвел? – кисло поинтересовался Джефф. – Боюсь, не совсем. Он доставил вам неприятности, да? – Есть немного, – фыркнул Джефф. – Мы заплатили ему тысячу драхм, – сказала Гвен. – Правда? – оторопело произнесла Джули. – Но поездка должна стоить только семьсот! – Он еще донес наш багаж, – пожал плечами Джефф. – Ну, разве что. В любом случае, меня уполномочили заплатить вам семьсот драхм. – Любая сумма будет принята с благодарностью, – Гвен достала кошелек и взяла деньги. – Но на вашем месте я бы предпочла пользоваться услугами какого-нибудь другого таксиста. Этот ваш Спирос крайне неприятный тип. – Да, боюсь, у него проблемы с узо, – согласилась Джули. – С другой стороны… – У него целая куча проблем! – вставил Джефф чуть более резко, чем следовало. В конце концов, девушка была ни при чем. – …у него самый лучший пляж, – закончила Джули. – Пляж? – вскинул бровь Джефф. – У него есть пляж? – А разве мы вам не говорили? – подала голос Петула. – У двоих-троих местных в гавани стоят наготове лодки. За несколько сотен драхм они отвезут вас на какой-нибудь из дюжины «частных» пляжиков. Частными они называются потому, что там никто не живет, и кроме как по морю туда не доберешься. У каждого лодочника имеются излюбленные местечки, которые они считают «своими» и ревностно охраняют друг от друга. Вас отвозят туда утром, а вечером – забирают. Абсолютно уединенные пляжи, идеальные для… романтических пикников, – вздохнула она. – Ой, как здорово! – воскликнула Гвен. – Целый пляж только для нас! – Что до меня, – буркнул Джефф, – в гробу я видал Спиросов пляж. – Эге, – произнес вдруг Джордж, – а вот и он, легок на помине. Спирос вернулся. Стараясь ни на кого не смотреть, он направился к кухне. Таксист держался на ногах много увереннее, чем прежде. Ему навстречу выплыл Димитриос. Греки обменялись несколькими негромкими фразами. Слово за слово, и беседа переросла в громогласную свару, оба уже тараторили с пулеметной скоростью. Похоже, Спирос о чем-то просил. В конце концов Димитриос пожал плечами и направился к их столику. Позади плелся Спирос. – Спирос просить его извинить, – сказал кабатчик. – За тот случай. Слис-ском много узо. Он просто хотеть проявить греческое гостеприимство. – Правда, – свесив голову, Спирос беспомощно развел руками. – Это все узо. – Ладно, проехали, – холодно кивнул Джефф. – Все окей? – Спирос нерешительно приподнял лицо и искоса взглянул на Гвен. – Да-да, все окей, – принужденно кивнула та. Спирос просиял или, по крайней мере, попытался в меру своих сил. Однако Джефф не мог отделаться от ощущения, что за его поступком кроется какой-то холодный расчет. – Я все исправить! – провозгласил Спирос, мелко кивая. – Я отвезти вас на самый лучс-сий в мире пляж! Пикник! Только для вас двоих. Бесплатно, совсем бесплатно. Хорос-со? – Прекрасно, – ответил Джефф. – Это будет прекрасно. – Окей, – Спирос растянул губы в своей особенной улыбке, не слишком похожей на улыбку, еще раз кивнул и пошел к выходу, но у двери обернулся: – Я просить прос-сения, – повторил он, опять пожимая плечами. – Слис-ском много узо… – Не очень-то красноречиво, – сказала Петула, когда Спирос наконец ушел. – Все же лучше, чем ничего, – заметил Джордж. – Короче, жизнь-то налаживается, – заключила заметно повеселевшая Гвен. Джефф, чувствуя себя все еще сконфуженным, промолчал… – С нас причитается завтрак, – улыбаясь объявил Джордж следующим утром заспанным и взъерошенным Джеффу с Гвен, когда они в халатах пили кофе за садовым столиком в патио, наслаждаясь ласковым утренним солнышком. Джефф, щурясь на ярко-голубое небо, сказал: – Насчет того гадского осла вы были правы. Кстати, который теперь час? – Четверть девятого, – бодро ответил Джордж. – Считайте, вам еще повезло. Обычно он начинает часом раньше. Словно в ответ на его слова, откуда-то снизу, из хитросплетения узких улочек, раздался гнусный рев, потом еще раз и еще. Деревня просыпалась. В девять они, под предводительством Джорджа и Петулы, отправились в некое заведеньице под коряво намалеванной вывеской: «Завтрак-бар». Молодожены поднялись по ступенькам на огороженное сосновыми перилами патио. Под навесом из расщепленного бамбука, поддерживаемым рамой из лакированных сосновых досок, стояли сосновые же столы и стулья. Обслуживание было отличным, якобы «английский» завтрак – горяч, вкусен и безумно дешев. Зато кофе оказался просто ужасным. – Фу, гадость какая! – произнесла Гвен, поняв, почему Джордж и Петула заказали чай. – Запишите-ка, мистер Хэммонд: завтра – никакого кофе, только фруктовый сок. – Я думала, что это только мы с Джорджем такие разборчивые, иначе бы обязательно вас предупредила, – смутилась Петула. – Как бы там ни было, – вздохнул Джордж, – мы вас покидаем. Улетаем в самом буквальном смысле: завтра наш рейс. Так что сегодня нам придется пробежаться по магазинам, хорошенько упаковать покупки, подарки и открытки, которые так и не были посланы, а также энное количество греческого курева. – Но если вы не против, вечером мы могли бы еще встретиться, – добавила Петула. – С удовольствием! – согласился Джефф. – Зорба, мусака и парочка, а то и троечка, бутылок метаксы от Дими. Кто ж добровольно откажется? – Да еще в такой приятной компании, – поддакнула Гвен. – Тогда, ждем вас в половине девятого, – кивнула Петула, и чета удалилась. – Я буду по ним скучать, – сказала Гвен. – Тем не менее побыть наконец наедине – классно, – Джефф чмокнул ее в щеку. – Приве-ет! – снизу донесся знакомый булькающий голос. На улице стоял Спирос и, задрав голову, смотрел на них. В темных стеклах очков ярко сверкало солнце. Наверное, их лица непроизвольно вытянулись, потому что грек сразу замахал руками: – Все окей, – закричал он. – Я сейчас уходить. Много дела. Сначала такси, потом – лодка. Гвен нервно перевела дыхание, сжав ладонь Джеффа. – Частный пляж, вот, что я называю «побыть наедине», – прошептала она и сказала Спиросу: – А вы не могли бы отвезти нас сегодня на свой пляж? Где-то в час дня? – Конечно! – обрадовался Спирос. – В час дня, хорос-со. Я ждать рядом с таверной Дими. Лодку звать «Спирос», как меня. Вы ее сразу заметить. – Ладно, тогда до встречи, – кивнула Гвен. – Ладно, – в свою очередь кивнул Спирос. Еще несколько секунд грек пристально глядел на них, и Джеффу ужасно хотелось понять, куда же пялится этот гад – наверняка на Гвен, – но таксист уже отвернулся и пошел своей дорогой. – А теперь – шопинг! – решительно заявила Гвен. И они отправились закупать все, что требовалось для пикника. Ничего лишнего, только необходимое: нарезанную ломтиками салями, выдержанный сыр, два мясистых помидора, свежий хлеб, легкое белое вино, немного феты, яйца и литровую бутылку родниковой воды. Подумав, присовокупили несколько кубиков сливочного масла, баночку меда, острый нож и упаковку салфеток. Плетеную корзинку покупать не стали, решив, что их собственная сумка-холодильник вполне подойдет, а коврики, полотенца и купальные принадлежности они понесут в другой, наплечной, сумке. Вдаваться в бытовые подробности Джефф терпеть не мог, а Гвен была здесь в своей стихии. Так что он позволил ей выбирать нужное, а на себя взял роль вьючного животного. Хотя, по совести, ноша оказалась не слишком тяжела. Пока Гвен занималась покупками, он, воспользовавшись случаем, изучал ассортимент местных лавочек на предмет сравнения цен на те или иные марки спиртного, примеченные еще в винном погребке. Таким образом прошло утро. В половине двенадцатого они вернулись на виллу и занялись там сами знаете чем, после чего приняли душ. Потом Гвен принялась готовить припасы для пикника, а Джефф – бездельничать во дворе под навесом. Ни Джорджа, ни Петулы видно не было. Наконец, в разгар восьмидесятичетырехградусной жары, они с Гвен поплелись вниз, в гавань. В это самое жаркое время дня деревня как будто вымерла. По дороге им не попалось ни одного знакомого лица. Лодка Спироса, словно зеркальное пятно, едва покачивалась на спокойной глади воды. Джефф подумал, что в этакую жару, наверное, даже рыбы вспотели. А потом: «Надеюсь, что на этом клятом пляже найдется какая-нибудь тень». Из-под паутины развешенных сетей вынырнул Спирос, зевнул, поправил на голове соломенную шляпу с широченными, словно зонтик, полями. – Моя с-слюпка, – гордо объявил он, привычно обращая внимание окружающих на очевидные обстоятельства, а затем помог англичанам взойти на борт. Джефф сразу понял, что хваленая Спиросова «слюпка» – не слишком надежное плавсредство. В любом другом море она была бы обречена. Но, к счастью, они находились на Средиземноморье, причем в июле. В лодке трое взрослых едва могли поместиться. Она опасно накренилась, когда Спирос бестолково дернул за тросик стартера. Вода сочилась сквозь гнилые, пружинящие под ногами, плохо законопаченные черные доски. Спирос, увидев какими глазами Джефф смотрит на воду, хлюпающую по сандалиями, пожал плечами и произнес: – Все нормальный. Наконец, мотор кашлянул, зафырчал, оживая, и они отвалили. Спирос правил, держась за румпель, Джефф и Гвен сидели лицом к нему на носу, который теперь немного приподнялся. Лодка покинула гавань. Именно тогда Джефф и заметил, как Спирос опасливо глянул в сторону удаляющегося берега, словно боясь, что их заметят. Ерунда, конечно, – Ахлади выглядела настоящим сонным царством. А может быть, грек высматривал на берегу вешки, расставленные, чтобы указать на подводные скалы или рифы, или что-нибудь еще в подобном роде. Джефф посмотрел за борт. Нет, похоже тут было глубоко. Даже очень. Ну, хоть акул не водилось… Выйдя в открытое море, Спирос повернул к югу. Две с половиной – три мили они шли вдоль береговой линии. К тому времени, когда лодка направилась к суше, последние крыши Ахлади давно уже скрылись из виду. Среди сплошных, на первый взгляд, скал пряталась небольшая бухточка. Спирос отыскал ее по особому ориентиру: между выветрившимся скальным «клыком», торчавшим наособицу, и остальными утесами открылся узкий пролив. Второй подобный «клык» когда-то в стародавние времена рухнул в море, сделавшись подводным рифом и отгородив маленькую заводь. Теперь тут, по сути, образовалась лагуна: песчаный пляж, прозрачная вода и камни, поросшие спутанными, мягкими водорослями, шевелившимися от ласковых волн. Проникнуть в лагуну можно было единственным путем: аккуратно проплыть между кривым выступом и нависшим утесом. Пройдя этим глубоким узким каналом, лодка ткнулась носом в берег. Спирос заглушил мотор. Едва киль зашуршал по песку, грек проворно метнулся между пассажирами, выпрыгнул за борт и подтащил лодку еще немного. Джефф передал ему вещи, удерживая равновесие. Гвен, сняв сандалии, собиралась уже прыгнуть туда, где начинался сухой песок, но Спирос не стал дожидаться. Шагнув вперед, он проворно подхватил и перенес девушку на берег. Левой рукой поддерживал ей бедра, а правой – крепко обнимал за плечи. Причем когда он опускал ее на землю, то на миг прикоснулся к груди. Движение было определенно не случайным. Гвен так и застыла с открытым ртом, задохнувшись от возмущения, не в силах произнести ни словечка. Джефф как раз выбрался из лодки и собирал вещи, чтобы перенести их подальше от воды. Спирос, хлопнув его по плечу, толкнул лодку и, прошлепав по мелководью, ловко запрыгнул на борт. Гвен взяла себя в руки и сочла за благо промолчать. Щеки у нее горели, но она надеялась, что Джефф ничего не заметил. Не хотелось нарушать волшебство этого уединенного места. Нет-нет, только не сейчас. Она вдруг остро почувствовала пустынность этого пляжа: девственно-чистая идиллия для влюбленных, бесконечно далекая от остального мира… – Любимая, у тебя все в порядке? – спросил Джефф, трогая ее за локоть. Она уставилась на Спироса, молча стоявшего в лодке. Казалось, эти двое не могут оторвать друг от друга глаз, словно Гвен погрузилась в его душу, скрытую за странными, бесстрастным глазами, прячущимися под темными стеклами. Как будто они безмолвно обменивались посланиями. Джеффу даже померещилось, что Спирос спросил: «Да?», а Гвен ответила: «Нет». – Гвен! – окликнул ее Джефф. – Увидимся, – проговорил Спирос, осклабившись. И наваждение спало. Гвен отвернулась, а Джефф произнес: – В шесть тридцать, точно? – В с-сэсть, с-сэсть тридцать, примерно так, да, – как-то неопределенно махнул рукой грек и дернул плечом. Завел мотор, еще раз помахал им, и его лодка, тарахтя, выползла из лагуны, протиснувшись между дозорной скалой и утесами. Спирос исчез из виду, еще какое-то время до них доносился надсадный, хриплый рокот мотора, но вот наконец стих и он… Гвен так ничего и не сказала Джеффу. Была уверена, что сделай она это, и муж наверняка что-нибудь выкинет, испортив весь «медовый месяц». Хватало и того, что для нее самой этот день был безнадежно загублен. Она держалась бесстрастно, может быть даже чересчур. Когда Джефф поинтересовался, в чем дело, Гвен ответила, что у нее разболелась голова. Чувствуя себя запачканной, она скинула всю одежду и полезла в воду, а Джефф отправился инспектировать окрестности. По правде говоря, инспектировать там было нечего. По влажному песку у самой кромки воды он дошел до южной оконечности пляжа и уперся в утес, круто обрывавшийся в море. Окрестные скалы выглядели совершенно неприступными, их иззубренные вершины виднелись где-то на высоте восьмидесяти-девяноста футов. Повернув назад, Джефф еще подумал, что если Спирос за ними не вернется, предположим, с ним что-нибудь случится, то им с Гвен придется торчать тут до тех пор, пока их не разыщут. А на это, учитывая, что их местонахождение известно одному только Спиросу, может уйти уйма времени. Джефф попытался выкинуть из головы подобные мысли, но не тут-то было. Теперь лагуна до чертиков напоминала мышеловку. Даже отличный пловец хорошенько подумал бы, прежде чем пускаться отсюда вплавь. Угнездившись в его голове, мысль принялась быстро обрастать самыми неприятными деталями. До прихода этой жуткой мысли он восхищенно любовался этими утесами цвета слоновой кости на фоне невероятно голубых небес. Пляж был воплощенной мечтой о покое и уединении, раем, в котором была теперь Ева. Тихо плещущее море выглядело теплой ванной, простирающейся до горизонта. Теперь же окружающее напоминало мыс Греко, с той разницей, что оттуда-то легко можно было выбраться по суше. А вот отсюда… Северная оконечность пляжика ничем не отличалась от южной. Разве что заканчивалась она высоким скальным «клыком», уходящим в воду. Джефф сбросил одежду и поплыл к нему. Тут было довольно глубоко, но преодолеть нужно было всего каких-нибудь тридцать футов. В основании вздымающегося «клыка» обнаружились многочисленные выступы, по которым можно было взобраться повыше. Джефф подтянулся, встал на маленький «козырек», перебрался на следующий (впрочем, без особенного геройства), сел на выступ, болтая ногами, и позвал Гвен. Собственный голос показался ему до странности тонким и жалобным. Скалы подхватили его зов, усилили и по эстафете передали туда, где плескалась жена. Та встала, пытаясь понять, откуда донесся крик, потом помахала Джеффу рукой. Он залюбовался ее острыми грудками, естественностью нагого тела прекрасной греческой нимфы. Афродита, рожденная из белоснежной пены морской. Впрочем, пенных волн в лагуне отнюдь не наблюдалось, так, в лучшем случае – невнятная рябь. Он посмотрел вниз на воду, и голова сразу же закружилась. Вода плавно накатывала на скалы, медленно струилась по каменным промоинам, словно воплощение идеи движения, – сверкающее и переливчатое. Желудок сжался и тоже подозрительно забулькал. Проклятый страх! Он залез всего на восемь, максимум девять футов, а его уже замутило. Эдак его скоро будет тошнить на толстом ковре. Рассердившись, Джефф поднялся на ноги, закричал и прыгнул вниз. Он погрузился в прохладную текучую голубизну, вынырнул и резво поплыл к пляжу. Лег там на мелководье. Грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось, разгоняя кровь по венам. Такой прыжок был по силам любому десятилетнему мальчишке, но для Джеффа это было настощим подвигом. И он его совершил! Вскочил, окрыленный, пробежал по пляжу и ухнул в теплую ласковую водицу, туда, где находилась Гвен. Подхватил ее на руки и потащил на берег. Она смеялась, брызгалась, затем покорилась его объятиям. Они барахтались у самой полосы прибоя, их ноги переплелись. Там, где вода соединялась с землей, они ласкали друг друга, нежно, потом неистово. Когда все закончилось, море остудило их жар и принялось убаюкивать, медленно размывая их страсть… Около четырех часов пополудни немного перекусили. Из-за жары есть не хотелось. Тишина, сперва завораживающая, казалась теперь монотонным, прокаленным на солнце звоном, бьющим по ушам хлеще городского шума. А потом они учуяли вонь. Морской ветерок изменил направление и принес с собой какой-то мерзкий запашок. Для защиты от солнца Джефф соорудил примитивный шалаш. Положил выброшенные морем стебли тростника на ломкие, отполированные временем ветки древнего дерева, наполовину занесенного песком. Натянул поверх свою рубшку, слаксы и большое пляжное полотенце. На крохотном клочке тени расстелили коврик. Новое дуновение ветерка опять принесло вонь. Джефф неохотно выполз из-под навеса и, прикрыв глаза ладонью, попытался определить, откуда идет смрад. – Откуда-то оттуда, – указал он на стену высящихся утесов. – А я думала, ты там все осмотрел, – сказала Гвен, присоединившись к нему. – Ну, да, – неуверенно кивнул Джефф. – Но я только прошелся по пляжу, а к утесам не приближался. Выглядят они как-то ненадежно, того и гляди обвалятся. Посмотри вон туда. Видишь? Там что-то блестит! Вода, что ли? – Может, пресный источник? – предположила Гвен. – Или водопад. – Вряд ли. Скорее, что-то капает сверху. Но не может же источник так вонять? – А если сточная труба? – Гвен наморщила носик. – Фу, мерзость какая! Впрочем, тогда понятно, почему здесь никого нет. Пойду-ка проверю. Гвен сопровождала его до расщелины в утесах. Солнце сюда не доставало, и их уже немного огрубевшая от морской воды кожа покрылась мурашками. На всякий случай они надели купальные костюмы (вдруг проплывет какая-нибудь лодка?), но холодный камень стремительно вытягивал накопленное тепло. Стало зябко. В галечнике под нависающей скалой им открылся прудик стоячей воды, который, без сомнения, и являлся источником зловония. Рассмотреть что-либо в темной мутной жиже было невозможно. Обнаружился и вожделенный водопадик. Раздвоившись высоко на утесе, он стекал двумя тонкими струйками, одну из которых можно было даже назвать ручейком. Наклонившись над прудом, Джефф дотянулся до падающих капель, подставил ладонь, понюхал. – Обычная вода, – помотал он головой. – Воняет сам пруд. – Или что-то на его дне, – Гвен всмотрелась в темноту видневшегося за прудом грота, образованного расщелиной и скальным выступом. Джефф поднял камень и швырнул его в темноту. Звук удара эхом отразился от скал, а затем… Мухи! Из грота вылетела огромная туча мух, до этого, очевидно, спокойно ползавших по прохладным влажным уступам. Джефф и Гвен завопили и бросились назад. Джеффа дважды ужалили, Гвен удалось сбежать целой и невредимой. Море стало их спасением, заслоняя, словно щитом, пока насекомые не вернулись в свое зловонное обиталище. После мерзкого пруда море казалось особенно теплым и приятным. Бормоча проклятья, Джефф стоял на мелководье, а Гвен осматривала его укусы и промывала их соленой водой. Когда она закончила, они вылезли на песок и досуха вытерлись. – Я уже по уши сыт этим местом, чем скорее объявится чертов грек, тем лучше, – в сердцах произнес Джефф. Будто в ответ на его слова, послышалось тарахтенье моторки. Спирос сбросил обороты, и несколько секунд спустя его лодка протиснулась в пролив между скалой и утесами. Однако вместо того, чтобы подойти к берегу, осталась покачиваться на мелководье. – Эй! – окликнул их Спирос, как всегда совершив лишнее действие. – Ты вернулся раньше! – крикнул Джефф. «И слава богу», – подумал он про себя. – Раньс-се, да. Но у меня проблемы, – развел руками грек. Гвен, уже натянувшая платье, кое-как покидала в сумки их вещи и по кромке воды подошла к Джеффу. – Какие еще проблемы? – нервно спросила она. – Моя с-слюпка, – Спирос указал куда-то на дно лодки. – Я задеть камень, когда покидать Ахлади. Все окей, но… Грек опять неопределенно развел руками. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным. Джефф перевел взгляд с Гвен на Спироса и спросил: – Но плыть-то на ней можно? – Втроем нет, наверное, – грек дернул плечом. – Я могу взять одну леди. Если все окей, тогда вернуться. Если нет, находить другой лодка. – То есть ты не можешь забрать нас двоих? – зачем-то уточнил Джефф. – Нет, – энергично замотал башкой Спирос, – это может быть опасность. – Ладно, – кивнул Джефф. – Гвен, тогда отправляйся. Бросай весь этот хлам, не надо перегружать лодку. Слушай, а ты не мог бы подплыть поближе? – обратился он к Спиросу. Но тот лишь сокрушенно поцокал языком. – С-слюпка поломался. Я не хотеть, чтобы она совсем испортился. Ты уметь плавать? – поинтересовался он у Гвен, наклоняясь и протягивая ей руку. Она, не раздеваясь, подошла к лодке. Вода доходила ей до подмышек, превратив платье в прозрачную, липнущую к телу пленку. Ухватившись за борт, Гвен попыталась залезть самостоятельно, но Спирос наклонился и потащил ее за руку. Джефф увидел, как она, уже наполовину забравшись, вдруг застыла и, громко охнув, выдернув мокрую ладонь из клешни Спироса, плюхнулась обратно в воду и быстро-быстро поплыла к берегу, а грек едва не потерял равновесие. – Что случилось? – рявкнул Джефф, помогая ей подняться. Спирос дернул за тросик, заводя мотор, потом сделал нарочито медленный круг по лагуне. – Гвен! Что с тобой? – вновь спросил Джефф. Та была бледной и дрожала. – Он… – наконец выдавила она. – У него… эрекция, Джефф! Я увидела, как оттопырились его шорты! У него встал на меня! А лодка… – Что с лодкой? – Джефф почувствовал, как в нем растет злость. – Она совершенно целая! По крайней мере, я никакой пробоины не увидела. Он просто… хотел заманить меня в свою лодчонку, меня одну! Спирос, видя, как они переговариваются, подрулил поближе к берегу и выкрикнул: – Я привести другой лодка! Через полчаса. Хорос-сий лодка. Увидимся! И с этими словами он покинул лагуну. – Знаешь, Джефф, мы в беде, – сказала Гвен, как только грек скрылся из виду. – В большой беде. – Знаю, – отозвался он. – Наверное, я чувствовал это с того самого момента, как мы сюда приплыли. Уж больно страшо?н этот парень. – У него явно проблемы не только с глазом, но и с головой. Он больной. И она рассказала о том, как именно Спирос переносил ее на берег. – Так вот в чем было дело, – проворчал Джефф. – Ну, что же, этому пора положить конец. Мы сообщим о нем куда следует. – Джефф, – Гвен взяла его за руку, – для этого нам сначала нужно вернуться в Ахлади. По-моему, Спирос не собирается нас забирать. Он сам думал о том же, только не хотел подавать виду. Внезапно Джефф почувствовал себя беспомощным. Мышеловка захлопнулась, заперев двух мышат. Он понятия не имел, каковы были истинные намерения Спироса, и что теперь со всем этим делать, что бы ни подразумевалось под «всем этим». Голос Гвен проник в поток его мыслей: – Кроме Спироса, никто не знает, где мы. – Верно. Интересно, а та сбежавшая парочка… – он прикусил язык, но было уже поздно. Он сам не заметил, как произнес это вслух. – Думаешь, я про них не подумала? – выдохнула Гвен, стискивая его пальцы. – Спирос был последним, кто их видел, якобы отвез к парому. Но что если?.. Она принялась стаскивать платье. – Ты чего? – почти беззвучно прошептал он. – Мы приплыли с севера, так? – Гвен вошла в воду. – А что на юге? Никаких пляжей по пути мы не видели, но знаем, что они есть. Может, до следующего полмили, а то и меньше. Вдруг я найду там пляж, с которого можно взобраться на утесы? – Гвен! – заорал Джефф. – Гвен, пожалуйста, не надо! От сознания собственного бессилия паника в его душе переросла в ужас. Гвен повернулась и взглянула ему в лицо. Она выглядела маленькой и слабой, но ужасно решительной. А он-то считал ее наивной! То есть, может быть, она прежде действительно была таковой, но не теперь. Слабо улыбнувшись, Гвен сказала: – Я тебя люблю. – Что если ты устанешь? – в голове у Джеффа звенела полная пустота. – Тогда поверну назад, – беззаботным тоном ответила она. Несмотря на жаркое солнце, ему сделалось холодно, ей, должно быть, тоже. Он шагнул было вперед, но она уже плыла уверенным кролем, огибая выступавшие в море утесы. Провожая ее взглядом, Джефф машинально сжимал и разжимал кулаки, пока она не скрылась за камнями… Он еще долго простоял на жарком песке, внутренне дрожа от холода. Затем дрожь перекинулась с души на тело. Джефф физически чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Стиснул зубы, не в силах справиться с охватившим его отчаянием. Хотелось закричать, но он испугался, что Гвен услышит крик. Что-то нужно было делать! Но что можно сделать голыми руками? Оружие! Ему требуется оружие! Тут он вспомнил, что они прихватили с собой нож. Джефф бросился к вещам и отыскал его. Лезвие было всего три дюйма длиной, зато острым! Значит, в рукопашной драке у Джеффа будет какое-то преимущество. А что если у Спироса тоже найдется нож? Побольше этого? Видимо, стоило придумать что-то получше. У торчащего из песка дерева был длинный, крепкий и прямой сук. Словно издеваясь, этот деревянный, отполированный морем палец указывал на непреодолимые утесы. Джефф наступил на ствол, поднажал. Сук обломился, и Джефф, потеряв равновесие, шлепнулся на землю. Теперь требовалась веревка. Прихватив свою заготовку для копья, Джефф метнулся к утесам, куда штормами прибило всякий хлам. Среди пластиковых бутылок из-под колы, кусков плавника и коры, обнаружился… обрывок рыболовной сети, опутавший разломанный бочонок! Джефф отрезал длинную нейлоновую бечеву и примотал нож к концу сука, сразу почувствовав себя гораздо уверенней. Неторопливо огляделся. Солнце медленно тонуло в море, тени явно удлинились. Сколько времени прошло, с тех пор как уплыл Спирос? Когда он вернется? Джефф бросил взгляд на зловещий дозорный утес. Утес-сторож. Да нет же! Настоящая сторожевая башня! Оставив на песке свое копье, он бросился к северному мысу, выдававшемуся в море. Несколько секунд спустя он уже выбирался из воды на скалу и начал карабкаться вверх, почти забыв об опасных скалах и глубоком море под ними. На высоте тридцати футов утес сужался, и можно было, подавшись вправо или влево, выглянуть из-за него на море, в ту сторону, где осталась деревня. Море было пустынно. Его синеву нарушали лишь далекие белые пятнышки парусов, сверкающие в косых лучах солнца, да дымок, курящийся на горизонте. На краткий миг накатила дурнота. Джефф зажмурился и прижался к скале, вцепившись изо всех сил в ее трещины. Камень под правой рукой дрогнул. Теряя равновесие, Джефф вспомнил о Гвен… Тошнота тут же отступила, а вместе с ней и страх. Спустившись немного ниже, он ощупал сомнительный выступ. В его голову пришла идея. И тут он услышал крик Гвен. Тонкий, словно свист ветра, крик, ранивший его в самую душу. Он рывком обернулся. Гвен уже подплывала к берегу. Выглядела она измотанной до предела. Его сердце екнуло, и, ни секунды не раздумывая, Джефф бесстрашно прыгнул вниз. Вошел в воду ногами вперед, погрузился в глубину, вынырнул и поплыл к берегу. Выбравшись на песок, он, с бешено колотящимся сердцем, помчался по пляжу, туда, где всего несколько часов назад они беззаботно занимались любовью. Теперь там, закрыв лицо ладонями, в пенной полосе стояла на коленях и всхлипывала Гвен. – Что случилось, любимая? С тобой все в порядке? Что произошло? Я так и знал, что ты себя вконец загонишь! Она попыталась встать, но, обессилев, осела в его руках, дрожа и всхлипывая. Он крепко прижал ее к себе. Наконец, она смогла говорить. – Я… Я старалась держаться поближе к берегу, – начала она. – То есть к утесам. Плыла и высматривала… тропинку наверх. Проплыла уже треть мили, наверное. Там было одно глубокое место, совсем рядом со скалами. Вдруг что-то коснулось моей ноги, словно током ударило. В смысле, очень неожиданно, ведь море там глубокое. Что-то очень скользкое. Фу! – Гвен порывисто вздохнула. – Сперва я подумала – акула, но потом вспомнила, как ты говорил: «Откуда на Средиземноморье акулы?». Однако на всякий случай захотела убедиться… Нырнула, а там… Там… Она зашлась в рыданиях. Джеффу оставалось только покрепче ее обнимать. – Ты ошибся, Джефф. В Средиземном море водятся акулы, еще как водятся! По крайней мере одна. И зовут ее – Спирос! Злой дух? Нет, самая настоящая акула! Там, под водой, я увидела голую девушку с веревкой на щиколотке, к которой был привязан камень. – Господи! – только и смог выдохнуть Джефф. – На ее бедрах и животе копошились маленькие зеленые крабы. Она была вся раздутая, словно кошмарная резиновая кукла. Вокруг сновали рыбки, объедая кожу. А ее соски… Их, можно сказать, не было. – Наверное, рыбы… – в ужасе прошептал Джефф, но Гвен покачала головой. – Нет, не рыбы, – хрипло произнесла она. – Руки и грудь черны были от кровоподтеков, а соски… Они были отгрызены, Джефф! Прокушены насквозь! – Гвен дрожала так, что ее дрожь передалась Джеффу. – Я знаю, что с ней случилось. Это он, Спирос. Она замолчала, пытаясь взять себя в руки, но озноб, вызванный отнюдь не пребыванием в воде, не унимался. Наконец, она пробормотала: – Силы вдруг покинули меня, сама не понимаю, как добралась обратно. – Одевайся, – сказал ей Джефф каким-то незнакомым, неживым голосом. – Скорей! Да нет же, не в платье! Надевай мои штаны и рубаху. Слаксы тебе будут длинноваты, придется подвернуть штанины, но это ничего, главное – ты согреешься. Она сделала все, как он сказал. Приближался закат, похолодало. Вскоре Гвен и правда согрелась и даже немного успокоилась. Джефф вручил ей «копье» и поведал о своем плане… Когда он заметил лодку, все встало на свои места. Их там было двое, похожих, как две капли воды. Спирос и его братец. Законы морали на острове отличались суровостью, так что этой парочке приходилось выискивать «порочных» женщин. Порочных – в их специфическом понимании, конечно. По паспортам Джеффа и Гвен получалось, что никакие они не молодожены, а это превратило ее в их глазах в шлюху. Как и ту шведку, переспавшую с мужчиной чуть ли не в первую же ночь после знакомства. Куда уж развратнее, да? Вот Спирос и принялся подбивать клинья к Гвен. Сперва – намеками, затем, когда не сработало, перешел к «тяжелой артиллерии». Увидев приближающуюся лодку, Джефф прекратил раскачивать скальный осколок. Из-под обломанных ногтей сочилась кровь, но он добился того, чего хотел. Став так, чтобы греки его не заметили, Джефф прильнул к «сторожевому» утесу и думал лишь о Гвен. У него имелся один-единственный шанс, и он не должен был его упустить. Посмотрел через плечо. Гвен тоже услышала рокот моторки. Она стояла на полпути от берега до водопада с его вонючим прудом, крепко сжимая в руках копье. «Юная амазонка», – подумал Джефф. Тут мотор лодки сбавил обороты, и Джеффу пришлось всецело сосредоточиться на своей задаче. Тарахтенье мотора приближалось. Джефф осторожно выглянул из-за скалы. Они уже входили в канал, ведущий к лагуне. На брате Спироса были легкие брюки, оба – голые по пояс. Спирос стоял на румпеле, его близнец держал в руках дробовик. Один шанс. Единственный. Под ним показался нос проплывающей мимо лодки. С надсадным рычанием Джефф надавил на неверный кусок скалы. На какой-то миг ему показалось, что все пропало, и он вновь навалился всем телом, но камень сдвинулся и полетел вниз. Туда, откуда смотрели две пары вытаращенных глаз, черневших на одинаково смуглых лицах. Тот, что был с дробовиком, успел вскочить на ноги, но обломок скалы рухнул ему на голову, пробив днище лодки. Дробовик выстрелил сразу из обоих стволов, в воздухе загудело, словно кто-то потревожил осиное гнездо. Не дожидаясь, когда Спирос очухается, Джефф прыгнул. Грек, повалившийся на корму, уже собирался сползти с тонущей моторки, когда Джефф, залезший на борт, саданул его ногой. Спирос полетел в воду, Джефф последовал за ним, едва не ударившись животом. Оба рванули к берегу, бешено загребая руками и ногами. Спирос, разумеется, успел первым. Дико крича от ужаса, он выбрался на песок, оглянулся и увидел догоняющего Джеффа. Круги на воде отмечали место, где только что была моторка. От его близнеца не осталось ни следа. Грек огромными прыжками понесся по пляжу. Прямо туда, где стояла Гвен. Джефф поднажал и вот уже почувствовал под ногами дно. Гвен бросилась к водопаду. Спирос нагонял ее. А за ним мчался Джефф, шумно дыша и чувствуя колотье в боку. Он уже пролил кровь одного врага и со злобной радостью понял, что это пришлось ему по вкусу. Вдруг он споткнулся, упал, а когда поднялся, Спирос уже настиг свою жертву. Стоя по щиколотку в пруду, Гвен прижималась спиной к утесу. Грек, как-то по-обезьяньи растопырив руки, прыгнул на нее, и она ткнула его копьем. Нож полоснул Спироса по лицу, но он сумел схватить ее за воротник. Непрочная ткань треснула и разорвалась, открыв одну грудь. Гвен ударила копьем вторично, на сей раз попав в шею. Рука Спироса метнулась к ране, он отшатнулся, поскользнулся и по пояс погрузился в вонючую воду. Тут подоспел запыхавшийся Джефф, и Гвен бросилась к нему. Отняв у нее копье, он направил его на Спироса. Но с тем, похоже, было уже покончено. Грек визжал, барахтаясь в пруду, словно безумец, которым, впрочем, и являлся. Он никак не мог встать на ноги, и, хотя раны его были несерьезными, весь перемазался в крови. Страшнее всего было не это, а то, в чем он увяз: на поверхность всплыл уже разлагающийся труп молодого мужчины, чьи гуттаперчевые конечности переплелись с ногами Спироса. Бледное лицо с раззявленным ртом то всплывало, то тонуло, на груди зияла черная дыра – след от выстрела. Какое-то время грек боролся, пытаясь освободиться. Вопил, широко раскрыв рот, и, будто безмолвно обвиняя, ему вторил разинутый рот трупа. Наконец, Спирос сдался и шлепнулся в воду. Рука трупа легла поперек его судорожно вздымающейся груди. Грек так и остался лежать в воде, закрыв окровавленное лицо ладонями, и плакал. Над ним черным жужжащим облаком роились мухи. Крепко обняв Гвен, Джефф повлек ее подальше от ужасной сцены, на пляж. Прозрачная вода уже потемнела. – Все, все, все закончилось, – шептал он, то ли ей, то ли самому себе, – теперь все будет хорошо, нас будут искать и, рано или поздно, найдут… На их счастье, их нашли скорее рано. [1990] Майкл Маршалл Смит Человек, который рисовал кошек [17 - THE MAN WHO DREW CATS copyright © Michael Marshall Smith 1990. Originally published in Dark Voices 2: The Pan Book of Horror. Reprinted by permission of the author.© Перевод. А. Агеев, 2016.] Первый же том Best New Horror получил сразу и Британскую, и Всемирную премии фэнтези. Это помогло запустить серию, которая нашла своих читателей и издателей по обе стороны Атлантики. Впрочем, завоевывать их внимание и убеждать ознакомиться с той или иной работой приходилось и раньше. В те ранние годы мы с Рэмси Кэмпбеллом тратили немало денег на приобретение книг и журналов лишь затем, чтобы ознакомиться с выходившими в них рассказами, которые могли подойти для антологий. Да и сейчас, спустя двадцать лет, я продолжаю это делать. «Предисловие» в том сборнике растянулось на девять страниц, а «Некрологи» – на тринадцать. Мы с Рэмси были обеспокоены широко обсуждаемым спадом в кино- и издательской индустрии (похоже, есть вещи, которые никогда не меняются) и заметили, что книги средней популярности находятся под угрозой. И наши слова в очередной раз оказались пугающе пророческими. Издатели снова использовали мой логотип, сделав его теперь рельефным и добавив число «2». Для обложки в этот раз взяли работу испанско-мексиканского иллюстратора Луиса Рэя, который жил в Лондоне. Как и в случае с первой книгой, Робинсон выпустил антологию коммерческим изданием в бумажной обложке, а Carroll & Graf – в твердом переплете[18 - На русском языке антология выпущена в 2011 году под названием «Ужасы. Последний пир Арлекина».]. Однако спустя пару лет я обнаружил американское издание, о котором не знали ни я, ни Робинсон. Carroll & Graf заявляло, что это не переиздание, а переплетение их более раннего издания, пока я не указал, что у него формат был больше, чем у вышедшего в твердом переплете первоначального издания!.. Работая над этим вторым сборником, мы сами не заметили, как стали сотрудничать с рядом именитых авторов, и в числе двадцати восьми рассказов, попавших в нашу книгу, оказались работы таких состоявшихся уже писателей, как Питер Страуб, Джонатан Кэрролл, Харлан Эллисон, Ф. Пол Вилсон, Джин Вулф и Гэйхен Уилсон. Однако рассказ, который я выбрал для нынешнего тома, принадлежит, можно сказать, новичку. По сути, он стал первой опубликованной работой Майкла Маршалла Смита. Должен сказать, одна из приятнейших сторон работы редактором – это находить и взращивать новые таланты. Составляя Best New Horror и другие свои антологии, я всегда старался выделять места новым или подающим надежды писателям. Поэтому мы с Дэвидом Саттоном с большим трепетом выуживали из массы претендентов в Dark Voices 2: The Pan Book of Horror этот рассказ – «Человек, который рисовал кошек». Нечасто мне попадался такой уверенный голос, такой легкий авторский стиль уже в первом авторском произведении. И что удивительно, Майк написал рассказ за день. Сильнее, чем кто-либо другой, он напомнил мне Стивена Кинга, и, принимая во внимание те похвалы, что рассказ и автор получили впоследствии, могу предположить, что это сходство заметил не я один… Том был таким высоким, что ему даже не давали за это прозвища. Нед Блэк, едва достававший ему до шеи, стал Каланчой еще в шестом классе, так что Джек повесил над дверью табличку со словами: «Нед, не ударься головой». Но Том оставался просто Томом. Казалось, он был до того долговязым, что об этом и шутить было нечего – как никто не стал бы дразнить человека за то, что тот дышит. Конечно, имелись и другие причины не дразнить Тома из-за роста или чего бы ни было еще. Парни, которые сидели у Джека в баре, смотря спортивные каналы и потягивая пиво, были знакомы целую вечность. Вместе учились в школе мисс Стэдлер, путались под ногами у матерей и ходили на двойные свидания – вплоть до того, что произносили речи шафера друг у друга на свадьбах. Видите ли, Кингстаун – городок маленький, и те выпускники, что регулярно посещают бар Джека, провели свое детство в одном и том же домике на дереве. Конечно, с тех пор их пути разошлись, в той или иной степени: Пит стал бухгалтером и теперь занимал небольшой офис на Юнион-стрит, возле площади, и дела его шли хорошо, а Нед по-прежнему заливал бензин и менял масло, но и у него, уже разменявшего пятый десяток, все было хорошо. И рано или поздно наступает момент, когда люди, знающие друг друга так давно, забывают, кто чем зарабатывает на жизнь – просто потому, что это неважно. Когда вы общаетесь, то чувствуете себя примерно так же, как когда бросали камешки в шахту во втором классе, наряжались перед первым походом на танцы, отмечали новоселье десяток лет назад. Все это так привычно, что нельзя передать словами, и ничто из этого не имеет особого значения – важно лишь то, что это просто было. Так что остановимся, закажем пару бокалов пива и поговорим о городке, подшутим друг над другом. Нам приятно просто поболтать – все равно о чем. Главное, мы по-прежнему рядом и можем говорить. Но Том был не таким. Мы все помним день, когда впервые его увидели. Тогда тянулось жаркое лето, какого не случалось потом еще лет десять, и мы нежились под вентиляторами у Джека и жаловались на туристов. Летом Кингстаун довольно популярен, хотя отсюда далеко до моря и у нас нет «Макдоналдса» – так что будь я проклят, если понимаю, что народ находит в этом тихом городке вблизи гор. В тот день было жарко, как в аду, и оставалось лишь сидеть и пить самое холодное пиво, которое удавалось найти, а бар Джека был лучшим для этого местом. И полагаю, всегда таковым будет. Затем вошел Том. Его волосы уже тогда были довольно седыми и длинными, а лицо – смуглым и грубым, с серыми глазами, блестевшими, как бриллианты. Он был одет в длинное черное пальто, на которое было даже смотреть жарко. Но ему, казалось, было комфортно, словно он носил свою погоду с собой. Он заказал пива и, сев за столик, принялся спокойно читать городской «Горн». Это выглядело странным потому, что тут не было ничего странного. Бар Джека не считался заведением только для своих, и мы не пялились на каждого вошедшего новичка, но это место служило памятником совместному времяпрепровождению. Если парочка туристов зайдет, чтобы укрыться от зноя, никто и слова не скажет – и, может, даже почти не заметит, – словно посреди воды появляется островок, который общее течение начинает обходить стороной, если вы понимаете, что я имею в виду. Вот и Том просто вошел и сел. И это нормально, потому что он был таким же, как мы, и мог бы делать это хоть тридцать лет кряду. Он сидел и читал газету, словно был частью одной с нами реки и плыл по тому же течению. Недолгое время спустя он взял еще бокал, и кто-то из наших с ним заговорил. Мы узнали его имя, узнали, чем он занимается («Рисую», – сказал он), и после этого перешли к пустому трепу. Вот так быстро. Он пришел тем летним днем и влился в разговор, будто провел здесь всю жизнь. Было даже трудно представить, что могло быть как-то иначе. Никто не знал, откуда он родом и где раньше жил. И почему-то он казался удивительно спокойным – будто явился из другого мира. Но он рассказывал достаточно, чтобы хорошо поладить с нами, пусть компании старых друзей и нечасто допускают кого-либо в свой круг. В общем, он остался на все лето. Снял себе жилье за углом от площади – по крайней мере, так сказал: сам-то я у него не бывал. Да и остальные, наверное, тоже. Он был закрытым человеком – все равно что стальная дверь с четырьмя засовами и парочкой шестидюймовых висячих замков. И в тот вечер, когда он покинул площадь, он, может быть, просто растворился в воздухе, едва свернув за угол. Но по утрам он всегда приходил с той же стороны – с мольбертом на плече и набором красок под мышкой, обязательно в том черном пальто, точно оно было частью его тела. И от него постоянно веяло прохладой, а, что самое забавное, если ты стоял рядом с ним, то непременно сам ее ощущал. Помню, Пит за пивом говорил, что не удивился бы, если бы даже пошел дождь, а над Томом осталась бы сухая зона. Он, конечно, шутил, но Том вызывал именно такие мысли. Бар Джека выходил прямо на площадь. Таких площадей в городах больше не было – большая и пыльная, со старыми дорогами, ответвляющимися с каждого ее угла, с высокими магазинами и домами по всем сторонам. Посередине, где она была вымощена камнем, стоял фонтан, который на нашей памяти ни разу не работал. Летом ее заполняли приезжие в розовых махровых куртках и дурацких пиджаках – они восторженно вопили и фотографировались на фоне нашей старой причудливой мэрии, старых причудливых лавок и даже старых причудливых нас, если мы достаточно долго стояли на месте. Том сидел у фонтана и рисовал, а все эти люди подходили и смотрели, как он это делает, часами напролет. Но он не рисовал ни дома, ни площадь, ни старинный кинотеатр. Он рисовал животных, причем так, как вы нигде больше не увидите. Птицы с огромными синими в крапинку крыльями, кошки с поразительными зелеными глазами… И что бы он ни рисовал, это выглядело так, будто готово было вот-вот сорваться с холста и улететь. И хотя он рисовал их непривычными цветами – красным, фиолетовым, темно-синим и зеленым, – они казались наполненными жизнью. Наблюдать за этим было удивительно: он брал свежий лист, садился, ни на что особо не глядя, а затем макал кисть в краску и проводил линию – может, красную, может, синюю. А потом добавлял еще одну – может, того же цвета, может, другого. Взмах за взмахом – и у вас прямо на глазах появлялся зверь. И когда работа была закончена, вы точно знали, что он был там всегда. В конце он чем-то брызгал на картины, чтобы застыли краски, и ставил на них ценник. И уж поверьте мне, они расходились прежде, чем он успевал поставить их на землю. Рассеявшиеся по стране бизнесмены из Нью-Джерси или около того и их скучающие жены, может быть, впервые за многие годы снова чувствовали себя живыми и уходили с его картинами, обнимая друг друга. Казалось, они находили что-то, о чем давно позабыли. Часов в шесть Том заканчивал работу и шел к Джеку – он выглядел парусником посреди весельных лодок. При этом то и дело говорил: «Да, завтра я вернусь» и «Да, я с удовольствием порисую для вас». Он заказывал пиво, садился с нами и смотрел игру. И у него не было красок ни на пальцах, ни на одежде – ни единого пятнышка. Полагаю, он умел так хорошо обращаться с красками, что те попадали лишь туда, куда он им указывал, и никуда более. Однажды я спросил его, не жалко ли ему продавать свои картины. Умей я сам делать что-нибудь настолько прекрасное, я бы в жизни этого не отдал, а захотел бы оставить себе, чтобы иногда любоваться. Он ненадолго задумался, а потом сказал, что это, пожалуй, зависит от того, насколько большую частичку себя ты вкладываешь в то, что делаешь. Если заберешься слишком глубоко и вынешь что-то оттуда, то тебе не захочется это отдавать – ты захочешь это оставить, чтобы иногда проверять, надежно ли оно привязано. А иногда картина получается такой правильной и хорошей, что становится слишком личной и никто не способен ее понять, кроме того, кто ее создал. Лишь он один будет знать, о чем она. Но повседневные картины были так хороши лишь потому, что ему нравилось рисовать животных и нравилось, что другие их покупали. Хотя он и мог вложить в то, что продавал, частичку себя, но этими картинами он зарабатывал себе на пиво, и я думаю, он был похож на всех остальных в баре Джека: если любишь просто поболтать, то тебе не обязательно все время говорить о чем-то важном. Почему животные? Ну, видели бы вы его рядом с ними – спрашивать бы не стали. Он любил их, вот и все. А они любили его в ответ. И самыми любимыми у него всегда были кошки. Мой батя говаривал, что кошки – это не что иное, как машины для сна, которые ниспосланы на землю, чтобы спать за людей. И всякий раз, когда Том работал на площади, у его ног, свернувшись калачиком, обязательно лежала парочка кошек. А когда он решал порисовать мелками, то всегда рисовал именно этих животных. Время от времени он будто бы уставал рисовать на бумаге: доставал мелки, садился на раскаленную плитку и рисовал прямо поверх ее пыли. Я рассказал вам о его картинах, но эти рисунки были чем-то совершенно иным. Их нельзя было продать, их всегда смывало дождем – но он вкладывал в них гораздо больше себя, это был не пустой треп. Это был всего лишь мел на пыльной плитке, но таких странных цветов, что дети даже не решались к ним подходить: такими настоящими они казались! И не только дети, скажу я вам. Люди оставались стоять в нескольких футах и смотреть – а в их глазах отражалось изумление. Если бы эти рисунки можно было продать, нашлись бы люди, готовые отдать за них свои дома. Точно вам говорю. И что забавно, пару раз по утрам, когда я проходил по площади, чтобы открыть магазин, то видел мертвых птиц, валявшихся поверх рисунков – как будто они садились на плитку, и когда понимали, что оказывались на этих кошках, то так пугались, что падали замертво от страха. Но на самом деле, их, должно быть, бросали там какие-нибудь настоящие кошки, потому что птицы эти выглядели растерзанными. Когда я выбрасывал их в кусты, то замечал на них характерные раны. Для многих мамочек тем летом старина Том стал неожиданной удачей: они могли оставлять у него своих чад и спокойно заниматься покупками, пить содовую с подругами и, возвращаясь, находить детей мирно сидящими, следящими за работой Тома. Сам он ничуть не возражал и даже общался с детьми и веселил их – а смех ребят такого возраста был чуть ли не лучшим, что можно было услышать на свете. Именно благодаря такому смеху, наверное, даже росли деревья. Мир вращается вокруг них, юных, любознательных, а от их смеха мир кажется ярче – он уносит в прошлое, туда, где еще не знаешь зла и где все прекрасно, а если и нет, то уже завтра все наладится. И вот, наконец, мы подошли к сути. Был там один мальчик, который не очень-то смеялся, а просто сидел тихо и смотрел. Думаю, он знал больше, чем кто-либо, о том, что произошло тем летом. Хотя объяснить этого словами, наверное, он бы не сумел. Звали его Билл МакНилл, он был сыном Джима Валентайна. Тот когда-то работал механиком, потом с Недом на заправке, а по вечерам иногда гонял на битых машинах. А МакНиллом его сына теперь называли вот почему: в одно воскресенье Джим вошел в поворот на слишком большой скорости, машина перевернулась, взорвался бензобак и в итоге даже не смогли найти всех колес. Через год его Мэри снова вышла замуж. Одному богу известно, зачем – ведь ее предостерегали и родители, и друзья, но мне кажется, это все оттого, что любовь слепа. Распорядок дня Сэма МакНилла был в лучшем случае свободным от работы, а в основном он выпивал и зависал с дружками, которые, случалось, оказывались по ту сторону закона. Полагаю, Мэри считала, что нашла свою любовь, но очень скоро зрение к ней вернулось: прошло немного времени, до того как вечера стали длиннее и Сэм, набравшись больше обычного, пустил в ход кулаки. С тех пор Мэри на улице почти не появлялась. В таких случаях люди обычно просто разглядывают синяки у женщин под глазами, и даже глухой может расслышать шепот: «Мы же ей говорили!». Однажды утром Том сидел и, как всегда, рисовал, а маленький Билли рядом следил за ним. Обычно он сам уходил спустя какое-то время, но в этот раз Мэри ходила к врачу и пришла за сыном, низко опустив голову. Но недостаточно низко. Я наблюдал за ними из магазина – утро было сонное. По лицу Тома никогда нельзя было сказать, что он чувствует. Обычно он лишь слабо улыбался и приподнимал брови, но в то утро он выглядел пораженным. Глаза у Мэри были опухшие, окруженные фиолетовыми кругами, на щеке виднелся дюймовый порез. Мы, пожалуй, уже привыкли видеть ее такой, а наши жены, сказать по правде, просто считали, что она слишком быстро вышла замуж второй раз. Вообще же мы все, думаю, относились к ней слегка прохладно, потому что Джима Валентайна многие любили и все такое. Том перевел взгляд с мальчика, который редко смеялся, на его мать с усталыми, несчастными глазами и побитым лицом. Тогда его лицо из потрясенного стало таким холодным, что даже мне показалось, будто этот холод пронесся через всю площадь и кольнул мое сердце. Не знаю, как иначе это описать. Но затем он улыбнулся и взъерошил Билли волосы. Мэри взяла сына за руку, и они ушли. Лишь раз они обернулись, и Том, все еще не сводивший с них глаз, помахал Билли рукой. Мальчик ответил тем же, и они с матерью улыбнулись. Вечером в тот день Том, сидя у Джека, тихо спросил о Мэри, и мы рассказали ему всю ее историю. Пока он слушал, его лицо будто становилось жестче, взгляд – все более стеклянным и холодным. Мы сказали ему, что старик Лу Лашанс, сосед МакНиллов, говорил, что слышал, бывало, как муж кричал, а жена до трех ночи умоляла его успокоиться; в тихие же ночи доносился плач Билли – он мог продолжаться и того дольше. Мы сказали ему, что нам жаль их, – но что тут поделаешь? У нас принято не лезть в чужие дела, и, думаю, Сэм со своими дружками-пьянчугами не очень-то опасался старичков вроде нас. Мы сказали ему, что это ужасно, что нам это не нравится, но такое тоже бывает и чем тут поможешь? Том слушал молча. Просто сидел в своем черном пальто и слушал, как мы выкладываем ему все эти проблемы. Через некоторое время беседа иссякла, и мы просто сидели, разглядывая пузырьки в пиве. Думаю, самым важным здесь было то, что все мы думали об этом лишь как о какой-нибудь городской сплетне, и, честное слово, к моменту, когда мы закончили рассказ, мне стало стыдно. Сидеть рядом с Томом было совсем невесело. Он явно точил зуб на МакНилла и казался нам в тот вечер каким-то незнакомцем. Он долго разглядывал свои скрещенные пальцы, а потом, очень медленно, заговорил. Когда-то давно он был женат и жил со своей Рэйчел в местечке под названием Стивенсберг. Когда он говорил о ней, то воздух будто смягчался и мы все затихали и потягивали свое пиво, вспоминая, каково это было, когда мы только начинали жить со своими женами. А он говорил о ее улыбке, о ее взгляде… И когда мы вернулись в тот вечер домой, думаю, наши жены удивились необычно крепким объятиям, а те, кто уснул с мужьями, чувствовали себя такими любимыми и умиротворенными, как не чувствовали уже давно. Он любил свою Рэйчел, а она его, и несколько лет они были счастливейшими людьми на земле. А потом появился третий. Том не называл его имени и говорил о нем довольно нейтрально, но эта его мягкость была шелком, облекающим клинок. В общем, его жена влюбилась в того мужчину – или ей так показалось. Во всяком случае, она Тому с ним изменила. В их кровати – в той самой, где они провели первую брачную ночь. Когда Том произносил эти слова, некоторые из нас подняли на него взгляд – изумленно, словно получив пощечину. Рэйчел сделала то, что делают многие, из-за чего потом жалеют до самой смерти. Она запуталась, а тот мужчина так насел на нее, что она решила превратить свою ошибку в страшнейшую в своей жизни. Она бросила Тома. Он уговаривал ее, даже умолял. Его было почти невозможно таким представить, но, полагаю, Том, которого мы знали, был не тем, о ком он сейчас вспоминал. Так или иначе, мольбы не дали ему результата. И Том стал дальше жить в Стивенсберге, гулять по тем же дорожкам, видеть их вместе. И размышлять, так ли ей хорошо сейчас, как было с ним, светятся ли сейчас ее глаза так, как светились раньше, когда она смотрела на него. И всякий раз, когда тот мужчина видел Тома, он глядел прямо на него и чуть заметно ухмылялся. И эта ухмылка словно говорила, что он знал о его мольбах и что его дружки здорово посмеялись над его брачным ложем. Мол, да, я буду сегодня с твоей женой, и ей это нравится, не хочешь обменяться впечатлениями? А потом он отворачивался и целовал Рэйчел в губы, не сводя с Тома глаз и продолжая улыбаться. А она позволяла ему это делать. Потом их историю несколько недель обсуждали глупые старухи, пока Том терял вес, а вместе с ним – самообладание и волю к жизни. Он выдержал три месяца такой жизни и уехал, даже не продав дом. В Стивенсберге он рос, ждал и любил, а теперь, куда бы он ни поехал, – все хорошее сгинуло. Будто заветные для него места заполнили облепленные мухами трупы. И он никогда туда не возвращался. Он рассказывал об этом около часа, а потом замолчал и зажег, наверное, сотую сигарету. Пит решил заказать всем еще по пиву. Мы сидели грустные, погруженные в свои мысли и такие утомленные, словно сами через все это прошли. Да, думаю, для большинства из нас так и было. По крайней мере, отчасти. Но любил ли кто из нас кого-нибудь так, как он любил Рэйчел? Сомневаюсь – даже все мы вместе взятые так не любили. Пит поставил пиво, и Нед спросил Тома, почему тот просто не выбил дерьмо из того мужика. Никто больше не осмелился этого спросить, но Нед был хорошим парнем, а нам всем, наверное, было знакомо чувство страшнейшей на свете ненависти – той, которую испытывает мужчина, чья женщина ушла к другому. И мы все понимали, что Нед имел в виду. Я не говорю, что это хорошо, и я знаю, что это неправильное чувство, но покажите мне мужчину, который скажет, что он такого не испытывал. Если он так скажет, то он просто лжет. Любовь – единственное чувство, которое хоть чего-то стоит, но тут нужно понимать, что она имеет две стороны и чем глубже проникает, тем более темные воды потом поднимаются к поверхности. Я считаю, он ненавидел того мужика так сильно, что просто не мог его ударить. Иногда бывает, что этого недостаточно, что вообще ничего недостаточно и что ты оказываешься совершенно бессилен. Когда Том говорил, боль словно текла из него рекой, которую было не остановить, – рекой, прорезавшей канал через каждый уголок его души. В тот вечер мне открылось кое-что, чего я прежде не осознавал, – что существуют вещи, настолько ранящие человека, что их попросту нельзя допускать, и что существует боль настолько нестерпимая, что ей нет места в этом мире. Наконец, Том закончил рассказ и, изобразив улыбку, добавил, что так ничего ему и не сделал – только нарисовал его. Я не понял, к чему это было, но Том ничего не стал уточнять. Мы выпили еще немного пива и, прежде чем разойтись по домам, тихонько поиграли в бильярд. Но думаю, мы все понимали, что хотел нам сказать Том. Билли МакНилл был всего лишь ребенком. Ему бы танцевать в мире солнечного света и звуков, но вместо этого он вечерами приходил домой и видел мать побитой человеком без мозгов, который избивал хорошую женщину лишь потому, что был слишком глуп для этого мира. Все дети засыпают с мыслями о том, как будут кататься на велосипедах, лазать по яблоням, бросать камни, – но Билли лежал, слушая, как его мать получает удары в живот, а потом ее выворачивает наизнанку над раковиной. Том не сказал ничего из этого, но все это прозвучало без слов. И мы понимали, что он прав. Лето оставалось все таким же солнечным и жарким, и мы все занимались своими делами. Джек продал много пива, я – много мороженого («Простите, мэм, осталось только три вида, но фисташкового, увы, среди них нет!»), а Нед починил кучу сломавшихся холодильников. Том сидел все там же, на площади, с парочкой кошек в ногах и в окружении толпы, и магическим образом создавал одного зверька за другим. После того вечера, мне кажется, Мэри еще пару раз улыбнулась, выходя за покупками, и еще пара женщин останавливались, чтобы заговорить с ней. Кроме того, она стала лучше выглядеть: Сэм нашел работу, и ее лицо довольно быстро зажило. Она часто бывала на площади: стояла, держа Билли за руку, и смотрела за работой Тома, прежде чем уходить домой. По-моему, она поняла, что художник был их другом. Случалось, Билли проводил там по полдня и чувствовал себя счастливым, сидя у ног Тома, а иногда даже брал мелок и царапал что-то на брусчатке. Несколько раз я видел, как Том наклонялся к нему и что-то говорил, а мальчик улыбался простой детской улыбкой, которая становилась по-настоящему лучезарной в солнечном свете. Туристы все приходили и приходили, а солнце все сияло – это лето было из тех, что длятся вечно и навсегда откладываются в детской памяти, а потом ты всю оставшуюся жизнь думаешь, что лето всегда должно быть именно таким. И я точно уверен, что оно отложилось в памяти Билли, как случалось у любого из нас. Однажды утром Мэри не явилась в магазин – хотя это стало для всех уже привычным делом, – а Билли не пришел на площадь. И судя по тому, как все складывалось в последние недели, причиной могло быть только что-то плохое. Поэтому я оставил юного Джона на хозяйстве и вышел поговорить с Томом. Я тревожился за них. Не успел я пройти к нему и половину пути, как увидел, что Билли выбежал с противоположного угла площади. Он направлялся прямо к Тому. Он плакал навзрыд и, достигнув Тома, буквально прыгнул на него, крепко обхватив шею. Затем с той же стороны появилась его мать – она тоже бежала со всех ног. Когда она оказалась рядом с Томом, они молча посмотрели друг на друга. Мэри была вполне себе миловидной, но тогда в это было трудно поверить. В этот раз муж, похоже, сломал ей нос, и из губы тоже сочилась кровь. Всхлипывая, она рассказала, что Сэм снова запил и потерял работу, а она не знает, что делать. Затем вдруг раздался рев, и меня отпихнули в сторону: на площади появился Сэм, в домашних тапках. Покачиваясь взад-вперед, он излучал ту ауру насилия, что позволяла мужчинам вроде него чувствовать себя в безопасности. Он закричал на Мэри, чтобы та уводила пацана домой, а она лишь вздрогнула и, съежившись, приблизилась к Тому, словно желая спастись от холода возле костра. Это разозлило Сэма еще сильнее, и он, шатаясь, двинулся вперед. Пылая яростью, он приказал Тому убираться к чертям подобру-поздорову и, схватив Мэри за руку, попытался притянуть ее к себе. И тут Том встал. Роста ему было не занимать, но он был уже не молодым и довольно тощим. Сэм же в свои тридцать напоминал телосложением здание мэрии, и если ему выпадала работа, то она обычно заключалась в том, чтобы переносить всякие тяжести с места на место. К тому же ему придавал сил алкоголь в крови. Но толпа в тот момент отступила, и я внезапно почувствовал, что боюсь за Сэма МакНилла. Том выглядел так, будто об него сейчас можно было стукнуть чем угодно и оно об него расколется. Он казался гранитным шипом, обернутым кожей, лишь с парой отверстий на лице, сквозь которые проглядывал камень. Он был сам не свой. Не горячился и не сопел, как Сэм, но от него, взбешенного, веяло холодом. Последовала долгая пауза. Затем Сэм отступил на шаг и крикнул: – Шла бы ты домой, слышишь? Не то у тебя будут проблемы. Большие проблемы, Мэри, – и умчался туда, откуда пришел, расталкивая туристов, которые, как стервятники падалью, наслаждались буйным местным колоритом. Мэри повернулась к Тому – она выглядела такой напуганной, что на нее было больно смотреть, – и сказала, что ей, пожалуй, лучше уйти. Том какое-то время смотрел на нее, а потом впервые заговорил: – Ты его любишь? Смотря в такие глаза, как у него, нельзя было соврать даже при всем желании. Если такому соврать, то, казалось, сломается что-то внутри тебя. Она тихо-тихо ответила: – Нет, – и, так же тихо заплакав, взяла Билли за руку и медленно двинулась через площадь. Том собрал вещи и отправился в бар Джека. Я пошел следом и выпил с ним пива, но мне нужно было возвращаться в магазин, а Том так и остался сидеть, будто взведенный курок, – молчаливый и натянутый, как струна. Где-то на глубине, под спокойной поверхностью, что-то бушевало. Что-то, чего я был бы рад никогда не видеть. Примерно через час начался обеденный перерыв, и, как только я вышел из магазина, в меня кто-то врезался сзади, чуть не сбив с ног. Это оказался Билли. На лице у него виднелся огромный синяк, а сам глаз явно заплывал. Тогда я сделал единственное, что оставалось сделать в этом случае. Я взял мальчика за руку и отвел в бар, чувствуя, как злость подступает к самому горлу. Когда Билли увидел Тома, то подбежал к нему, и тот взял его на руки. Затем Том посмотрел на меня через его плечо, и я ощутил, как мой гнев полностью меркнет перед такой яростью, какой во мне просто не могло возникнуть физически. Я пытался подобрать слова, чтобы описать эту ярость, но, казалось, это можно было сделать лишь средствами какого-то другого языка. Могу сказать лишь, что мне хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, и я, стоя перед этим незнакомцем в черном пальто, ощутил настоящий холод. Спустя несколько мгновений Том уже прижимал мальчонку к себе и тихо бормотал ему слова, которые, как я думал, были известны одним только матерям. Он вытер ему слезы и осмотрел глаз, а затем поднялся со стула, улыбнулся и сказал: – Думаю, нам пора немного порисовать, что скажешь? – и, взяв Билли за руку, подхватил свою коробку с мелками и вышел на площадь. Не знаю, сколько раз в тот день я выглядывал на них в окно. Они сидели бок о бок прямо на брусчатке, и ручонка Билли обхватывала палец Тома, а тот рисовал свои меловые рисунки. Время от времени мальчик тянул руку и добавлял что-нибудь свое, и Том улыбался и что-то говорил, отчего журчащий смех Билли разливался по всей площади. В магазине в тот день был такой наплыв, что я оказался буквально прикован к прилавку, но по количеству столпившихся на площади могу сказать, что Том вкладывал в свой рисунок значительную частичку себя и Билли, наверное, тоже. Устроить перерыв мне удалось только часа в четыре. Пройдя под палящим солнцем по забитой людьми площади, я протолкнулся туда, где эти двое сидели с банками колы. А когда я увидел их рисунок, у меня отвисла челюсть и понадобилось минут пять, прежде чем я сумел вернуть ее на место. Да, это была кошка, но не совсем обычная. Это был тигр в натуральную величину. Не помню, чтобы Том до этого рисовал что-нибудь такое крупное, и пока я стоял там под солнцем, пытаясь совладать со своими мыслями, мне почти показалось, что он был трехмерным – совсем как настоящий зверь, с впалым животом и будто бы переливающимся цветами хвостом. А Том, вырисовывая глаза тигра, выглядел таким сосредоточенным, что был сам на себя не похож – обычно он работал с самым спокойным выражением лица. Так прямо на моих глазах появилась оскаленная тигриная морда. И я видел, что он не просто вкладывал в свое дело частичку себя. Он работал в полную силу, отдавая себя всего и погружаясь еще глубже, чтобы набрать кровавые горсти и вынести их наружу. Тигр источал всю ту ярость, что я видел в глазах его создателя – и даже больше. И, как и его любовь к Рэйчел, эта ярость, казалось, была так велика, что ее не мог постичь кто-либо другой. Он изливал ее, облекая в форму стройного и кровожадного зверя, в котором начинала биться жизнь прямо перед нами, на этих камнях. А окрашиваясь в странные фиолетовые, голубые и красные цвета, он казался еще более живым. Я наблюдал, с какой остервенелостью он творил и как мальчик время от времени ему помогал, добавляя штрих то там, то сям, и начинал понимать, что Том имел в виду в тот вечер, пару недель назад. Тогда он сказал, что просто нарисовал того мужчину, который доставил ему такую нестерпимую боль. Тогда, как и сейчас, он, должно быть, достиг того, что вы, наверное, назвали бы каким-нибудь «катарсисом». И помогло ему в этом его умение обращаться с мелками: он вытащил боль, что мучила его изнутри, и пригвоздил ее к чему-то твердому, к тому, от чего он мог уйти. Теперь он помогал мальчику сделать то же самое, и тот уже выглядел лучше: подбитый глаз был едва заметен при широкой улыбке, которая появлялась на его лице, когда Билли смотрел, как огромная кошка оживала прямо перед ним. Мы все стояли и смотрели, как в какой-нибудь старой истории, где простому люду встречался незнакомый волшебник. Когда хвалишь чужую работу, всегда кажется, будто отдаешь частичку себя. Поэтому это часто делается с некоторой неохотой, но в тот день наше восхищение больше напоминало теплый ветерок. Бывает, что понимаешь: происходит что-то особенное, что-то, чего никогда не увидишь снова, что-то, на что никак не можешь повлиять – и остается просто смотреть. Через некоторое время мне, правда, пришлось вернуться в магазин, хоть мне этого жутко не хотелось, да и Джон был хорошим парнишкой. Сейчас он, конечно, женат, но в то время думал только о девицах, и надолго оставлять его одного в часы такой суеты я не мог. Тем временем этот долгий жаркий день подходил к концу. Я не закрывал магазин до восьми, пока не стало темнеть и площадь не опустела – туристы разошлись подписывать открытки и проверять, не запрятали ли мы где-нибудь хоть один, пусть даже крошечный «Макдоналдс». Мэри, наверное, уже достаточно натерпелась дома и сейчас догадалась, куда делся Билли и что здесь ему было безопаснее, чем где бы то ни было. И в этом она, пожалуй, была права. Том и Билли закончили рисовать и уже некоторое время просто сидели. Том о чем-то рассказывал. Затем они поднялись, и мальчик медленно пошел к углу площади, пару раз оглянувшись, чтобы помахать Тому рукой. Тот смотрел ему вслед, а когда Билли скрылся, художник постоял еще немного, опустив голову, точно огромная черная статуя в сгущающейся тьме. Вид у него был довольно пугающий, и, скажу честно, я очень обрадовался, когда он наконец сдвинулся с места и зашагал в сторону бара. Я выбежал, чтобы догнать его, и поравнялся с Томом, как раз когда он проходил мимо рисунка. И тогда мне пришлось остановиться. Я просто не мог одновременно двигаться и смотреть на то, что предстало передо мной. Рисунок, полностью законченный, выглядел каким-то неземным и, думаю, именно таким он и был. Даже не надеюсь, что сумею описать его словами, пусть за последние десять лет и видел его много раз во сне. Его нужно было видеть самому, присутствовать там в тот летний вечер, знать, что там происходило. Иначе вам покажется, будто это просто рисунок. Тигр получился жутко страшным. Таким злым и голодным, что, ей-богу, не знаю, что и сказать: он выглядел так, словно вышел из темнейших уголков людского сознания. Боль, ярость и жаждущая мести ненависть были пригвождены к этим камням и выставлены напоказ – а я просто стоял и содрогался в сыром вечернем воздухе. – Мы нарисовали ему рисунок, – тихо проговорил Том. – Ага, – признал я и кивнул. Как я уже говорил, мне известно слово «катарсис», и я думал, что понимал, о чем говорил Том. Но смотреть на это еще хоть минуту мне совсем не хотелось. – Может, по пиву, а? Буря внутри Тома продолжала бушевать. Я это видел: в нем бурлили эмоции, рвущиеся наружу, но тучи, как мне казалось, готовились разойтись, и сам я был этому только рад. Мы медленно пошли в бар, где выпили по паре бокалов и посмотрели, как другие играют в бильярд. Том выглядел довольно усталым, хоть и все еще встревоженным, и я немного расслабился. Ближе к одиннадцати большинство посетителей стало расходиться, и я удивился, увидев, что Том заказал еще пива. Мы с Питом и Недом оставались в баре, и Джек, конечно, тоже, хотя мы и понимали, что наши любимые жены этого не одобряли. Нам просто казалось, что еще не время уходить. Снаружи стало уже достаточно темно, и лишь благодаря луне создавалось ощущение, что площадь была погружена в сумерки, а из окон бара на улицу лился теплый свет. Позднее, около полуночи, случилось то, после чего, наверное, ни для кого из нас мир не останется прежним. Я говорю это так, будто был один, хотя на самом деле там находились мы все и все это запомнили. Внезапно снаружи послышалось завывание, а затем приглушенный плач – он приближался. Том тут же вскочил на ноги и выглянул в окно, будто ждал, что это случится. Мы увидели, как через площадь бежал маленький Билли – по его лицу текла кровь. Некоторые из нас бросились к двери, но Том крикнул, чтобы все оставались в баре, и нас словно пригвоздило к нашим местам. Сам же он вышел наружу. Мальчик, увидев его, подбежал, и Том укрыл его плащом, крепко прижав к себе. Но внутрь он не возвращался. Просто стоял и словно бы чего-то ждал. Теперь, когда рассказывают о тишине, часто несут всякую чушь. Я, если выпадает время, читаю романы – в них, бывает, натыкаешься на фразочки типа «время замерло» и думаешь: ну и бред! Поэтому скажу только, что в ту минуту мне показалось, будто все, что есть в этом мире, затаило дыхание. Не было ни ветра, ни движения. Спокойствие и тишина казались не просто осязаемыми – они словно были всем, что когда-либо было и когда-либо будет. Мы ощутили слабую красноватую пульсацию, будто источавшую насилие, которая исходила с дальнего конца площади – и только затем увидели там человека. Это был Сэм – он брел, размахивая бутылкой, словно флагом, и ругался на чем свет стоит. Сначала он не заметил Тома и Билли, стоявших с противоположной стороны фонтана, и, пошатываясь, остановился, но затем принялся кричать. Грубые звуки его голоса, казалось, врезались в тишину, но вместо того, чтобы разрушить ее, разбивались сами. Затем он рванул поперек площади – и если разум человека мог быть всецело поглощен мыслями об убийстве, то именно таким человеком был в ту минуту Сэм МакНилл. Он выглядел так, будто вышел в тот вечер без души. Мне хотелось крикнуть Тому, чтобы он убирался оттуда, зашел внутрь, но слова застряли в горле и мы просто стояли как вкопанные, вцепившись в барную стойку так, что побелели костяшки пальцев. Мы смотрели, широко разинув рты. Том оставался на месте и наблюдал, как Сэм подходил к нему, все приближаясь, уже достигнув того места, где художник обычно рисовал. А мы словно смотрели из окна на что-то произошедшее давным-давно и в другом месте, и чем ближе подходил Сэм, тем больше мне становилось за него страшно. Тогда-то Сэм и замер на месте – и заскользил вперед, как в каком-нибудь детском мультике, а крик его затих в надорванном горле. Широко распахнув глаза и нелепо округлив рот, он уставился на землю перед собой. А потом завопил. Он кричал высоко и пронзительно, как женщина, и я, видя, как эти звуки исходят из горла такого здорового мужика, ощутил, как меня пробирает страх. Сэм задергался и попытался пятиться назад, но не сдвинулся с места. Его движения стали ясны примерно в тот же момент, когда крики ужаса сменились воплями агонии: он пытался высвободить ногу, которой что-то мешало. Вдруг он словно припал на одно колено, тогда как вторая нога осталась торчать сзади. Затем запрокинул голову и завопил в темное небо. Тогда-то мы увидели его лицо – я не забуду его до самой смерти. Это было лицо из первобытных времен, – лицо, отражавшее самые древние страхи и кошмары. Лицо, которое никто не хотел бы примерить на себя – особенно оставшись ночью в темноте, где нет никого вокруг, лишь что-то, таящееся под кроватью… Затем Сэм упал лицом вниз, выкрутив ногу – и продолжая дергаться, кричать и цепляться руками за землю, срывая с пальцев ногти и истекая кровью. Может, это была игра света или у меня заискрилось в глазах – ведь страх сковал меня так, что я не мог и моргнуть, – но по мере того, как ослабевали его дерганья, его было все труднее разглядеть. А чем крепче задувал ветер, тем сильнее с ним сливались его крики. Но он продолжал извиваться и стонать, пока вдруг не раздался отвратительный треск, с которым все стихло – и движения, и звуки. Наши головы, будто привязанные к одной нити, разом повернулись в сторону Тома, и мы увидели, что он стоял все там же в своем развевающемся плаще. Он держал руку на плече Билли, и еще рядом откуда-то появилась Мэри. Она рыдала, уткнувшись ему в плащ, а он приобнимал ее второй рукой. Не знаю, сколько мы их так разглядывали, но затем все повскакивали с мест и высыпали наружу. Пит и Нед побежали к Тому, а мы с Джеком направились к месту, куда упал Сэм. Мы смотрели туда и, честно вам скажу, теперь вся моя жизнь с того момента кажется мне наклонной линией, тянущейся от него, как от пика. Перед нами был нарисованный мелками тигр. Даже сейчас, когда вспоминаю об этом, у меня мурашки по коже ползают и такое ощущение, будто кто-то пробил в груди дыру и засыпал в нее целый галлон ледяной воды. Но я вот что скажу: Джек тоже там был, и он знает, что мы там видели, а чего не видели. Но кого мы не увидели, так это Сэма МакНилла. Его там просто не было. Зато был рисунок тигра, сделанный фиолетовыми и зелеными мелками, уже немного истершийся. А красная пасть зверя теперь стала намного больше, чем была днем, и я уверен, что если бы кто-то из нас осмелился протянуть к ней руку и дотронуться, она оказалась бы теплой. Но вот что рассказывать труднее всего: днем, когда мы с Джеком видели этого тигра, он был худым и жилистым, а ночью, я готов поклясться, он выглядел вовсе не таким. Зверь, на которого мы с Джеком смотрели в тот момент, был пузатым. Через некоторое время я поднял взгляд и посмотрел на Тома. Он по-прежнему стоял рядом с Мэри и Билли, но они уже перестали плакать. Мэри прижимала к себе Билли так крепко, что тот покряхтывал, а лицо Тома, спокойное и живое, кривилось в улыбке. И в тот момент небо раскрылось впервые за несколько месяцев, и по площади застучал прохладный дождь. Цвета у меня под ногами начали линять, а линии стали терять четкость. Мы с Джеком стояли и смотрели, пока перед нами не остались лишь цветные лужицы, лишившиеся теперь всякого смысла. Тогда мы медленно двинулись к остальным, даже не взглянув на валяющуюся на земле бутылку. Мы еще долго простояли там, под дождем – лицом другу к другу и не говоря ни слова. С тех пор прошло десять лет или около того. Мэри спустя какое-то время забрала Билли домой, и они еще обернулись, чтобы помахать нам на прощание, прежде чем свернуть за угол. Порезы на лице Билли очень скоро зажили, и теперь он вполне хорош собой – сильно похож на отца и уже грезит о машинах. Время от времени помогает мне в магазине. Его мать с тех пор не постарела ни на день и выглядит просто чудесно. Замуж больше не выходила, но, похоже, она вполне счастлива и без этого. Мы с друзьями просто пожелали друг другу спокойной ночи. Больше ничего сказать мы не могли, да, может, и говорить уже было нечего. После этого разошлись по домам, к своим женам. Том коротко мне улыбнулся, а потом свернул на свою дорогу. Мне хотелось увязаться за ним, что-то ему сказать, но в итоге я остался на месте смотреть ему вслед. Таким я и буду помнить его всю свою жизнь – именно в тот момент у него в глазах мелькнула искра, по которой я понял, что старая боль поднялась откуда-то из глубины его души и растворилась без следа. Он ушел и с тех пор никто его не видел, а прошло, как я уже сказал, около десяти лет. На следующее утро он не вышел рисовать на площади, не заглянул выпить пива в баре – словно художника никогда и не существовало. Его просто не было. Осталась только пустота в наших сердцах – даже забавно, какой сильной могла оказаться тоска по столь тихому человеку. Мы, конечно, все остались здесь. Джек, Нед, Пит и ребята, все такие же, как всегда, только немного старше и седее. У Пита умерла жена, Нед бросил работу, но в целом все идет по-прежнему. Каждое лето приезжают туристы, а мы сидим за стойкой, пьем холодное пиво и треплемся о спорте, семье и о том, как мир катится к чертям. Иногда мы сдвигаемся поближе и вспоминаем ту ночь, рисунки и кошек, и самого тихого человека, которого мы знали в своей жизни, гадали, где он теперь, чем занимается. А в глубине холодильника у нас уже десять лет стоял блок из шести бутылок – это для Тома, если он вдруг зайдет сюда и сядет с нами за стойку. [1991] Рэмси Кэмпбелл Схоже во всех языках… [19 - THE SAME IN ANY LANGUAGE copyright © Ramsey Campbell 1991. Originally published in Weird Tales No. 301, Summer 1991. Reprinted by permission of the author.© Перевод. А. Давыдова, 2016.] Антология Best New Horror 2 оказалась единственной моей книгой, которая подверглась цензуре со стороны издателя. Рэмси и я выбрали будоражащий рассказ Роберты Лэннес о серийном убийце Apostate in Denim, который был опубликован в первом номере журнала Iniquities, и договорились о его включении в антологию. Однако когда мы принесли Робинсону рукопись рассказа, то кое-кто в компании был решительно против включения этого произведения в книгу. Несмотря на все наши протесты (как может жанровый рассказ быть «слишком пугающим»?), рассказ не включили в книгу. Но, по крайней мере, Роберта с пониманием отнеслась к ситуации и впоследствии она включила этот рассказ в свой сборник The Mirror of Night. Для третьего тома серии в издательстве вновь использовали работу Луиса Рея (монстр, напоминающий оборотня, вламывается через окно) для обложки книги и добавили цифру 3 к тиснению на обложке. В издательстве Carroll & Graf подошли к этому более интересным способом: они полностью переработали оформление для издания в твердой обложке и последующих изданий в мягкой. В этот раз в «Предисловии» еле набралось одиннадцать страниц, в то время как «Некрологи» «расцвели» до пятнадцати. Кроме того, в редакторское послесловие мы пригласили обозревателя из журнала «Локус», который, дурно разбираясь в жанре, заявил, что «значение ужасов крайне мало». В антологию вошли 29 рассказов. Мы вновь напечатали, в том числе, произведения Роберта Маккамона, Томаса Лиготи, Карла Эдварда Вагнера и Кима Ньюмана. Восходящая звезда Майкл Маршалл Смит представлен своим вторым рассказом «Темная земля», который принес автору Британскую премию фэнтези. Также мы включили в антологию рассказ «Энциклопедия Брайля» сценариста комиксов Гранта Моррисона, имеющего на своем счету немало престижных премий. Кроме того, я выбрал из того сборника 1992 года историю моего соавтора – Рэмси Кэмпбелла. За те двадцать лет, на протяжении которых издается серия антологий, его рассказы печатались чаще, чем чьи-либо еще. Его произведения печатались в шестнадцати антологиях из двадцати, в том числе в семнадцатый том вошли сразу два его рассказа. Те, кто знаком с моими предисловиями для антологий, знают, что я не одобряю практику включения редакторами своих рассказов в книги. Однако в случае совместной работы это неплохо, когда есть другой редактор, которому также можно доверить выбор рассказов. Во всех пяти антологиях, которые я составлял с Рэмси, он всегда оставлял последнее решение за мной, когда дело доходило до его рассказов. «Схоже во всех языках…» – это пример истории о путешествии, когда герой оказывается «не в своей тарелке» – я очень люблю подобные сюжеты. Эту историю Рэмси написал после посещения греческого острова Спиналонга, где находится заброшенный лепрозорий. Последний абзац этого рассказа можно рассматривать как дань уважения Стивену Кингу… День, когда отец решил взять меня в место, где раньше жили прокаженные, выдался ужасно жарким. Даже старые женщины с черными, обмотанными вокруг головы шарфами сидят в здании автобусной станции, а не на улице возле уютной таверны. Кейт обмахивается соломенной шляпкой – та похожа на корзину, на которой кто-то посидел – и одаривает моего отца одной из тех улыбок, что приняты между ними. Она наклоняется вперед, чтобы разглядеть, не наш ли это автобус едет, когда отец говорит: – Почему их прокаженными называют, как думаешь, Хью? Я знаю, что последует дальше, но должен подыграть его юмору: – Нет, не знаю. – Их называют так потому, что они никогда не перестают проказничать! Первые четыре слова он медленно и четко выговаривает – а финал фразы выходит скомканным. Я издаю стон, как он того и ждет, а Кейт льстиво хихикает. Я каждый раз слышу подобные смешки, когда Кейт и отец уединяются в его или моей комнате в отеле и отправляют меня вниз поплавать. – Если ты не можешь осклабиться, то хотя бы издай стон, – он говорит это раз эдак в миллионный, а она толкает отца в ответ веснушчатым локтем, как будто эти шутки кажутся ей действительно смешными. Она меня так раздражает, что я говорю: – Пап, проказы не рифмуются с проказой. – Сынок, а я этого и не говорил. Я просто хотел посмеяться. Если бы мы не могли посмеяться, мы были бы мертвецами. Верно, Кейт? Он подмигивает, глядя на ее бедро, и шлепает по ляжке… себя. Потом спрашивает: – Если уж ты стал таким умником, почему бы тебе не выяснить, когда прибудет наш автобус, а? – Он должен приехать сейчас. – Тогда я сейчас превращусь в Геркулеса, – он задирает руки вверх, чтобы показать Кейт горы мышц. – Говоришь, название этой дряни произносится как Флаундер? – Элунда, пап. Да. В этом письме буква Y в перевернутом положении означает букву L. – Наконец-то они научились правильно писать! – восклицает он, показательно пялясь по сторонам, как будто ему плевать на окружающих. – Видимо, да, раз вы действительно хотите тащиться на развалины вместо того, чтобы плавать! – Думаю, он успеет и то и другое, когда мы доберемся до деревни, – говорит Кейт. Но я более чем уверен: она надеется на то, что я буду только купаться. – Уважаемые джентльмены! Не будете ли вы так любезны перевести меня через дорогу? У моей мамы была привычка стоять или ходить под руки одновременно со мной и отцом, когда он еще жил с нами. – Я лучше пройду проверю, наш ли это автобус, – говорю я и убегаю так быстро, что мог бы прикинуться, будто не слышу, как отец зовет меня обратно. Мужчина с лицом, темным, как кожаный ботинок, шагает сквозь столбы пыли позади автобуса и кричит вовсю: «Элунда!» Он размахивает руками так, будто пытается запихнуть транспорт внутрь какой-то прямой. Я сажусь напротив двух немцев, которые загораживают весь проход рюкзаками, пока не находят, куда их спрятать. Но тут отец находит три свободных места в ряд и орет: – Ты сядешь с нами, Хью? Он вопит так громко, что весь автобус поворачивается к нему. Когда я вижу, что он снова собирает заорать, встаю и иду по проходу – в надежде, что никто не обратит на меня внимания. Однако Кейт громко высказывается: – Как жаль, что ты вот так вот убежал, Хью. А я собиралась тебя спросить, не хочешь ли мороженого. – Нет, спасибо, – я отвечаю, стараясь передать интонацию матери, когда она подчеркнуто говорила только с отцом, и переступаю через ноги Кейт. Когда автобус, громыхая, начинает подниматься в гору, я поворачиваюсь к ней спиной – насколько это возможно – и разглядываю виды за окном. Агиос Николаос выглядит так, будто его не достроили до конца. Некоторые таверны располагаются на настилах из перекрытий, над которыми нет крыши, а иногда на тротуарах рядом с ними больше столиков, чем внутри. Автобус теперь катится вниз по склону, его мотор будто икает. И когда он достигает низменности, застроенной отелями (так называемый «бездонный бассейн»), где бездетные молодые туристы отдыхают под звуки диско, дорога выводит нас на край берега. Я разглядываю белые корабли на синих волнах, но на самом деле слежу за кондуктором, который приближается по проходу, и чувствую, что у меня сводит кишки – в предчувствии того, что мой отец ляпнет ему. Автобус продолжает карабкаться по морскому берегу, когда кондуктор подходит к нам. – Три билета в «край прокаженных», – говорит отец. Кондуктор изумленно смотрит на него и пожимает плечами. – Если вы конечно туда едете, – добавляет Кейт и прижимается к отцу. – До пункта назначения. Когда вместо ответа кондуктор молча топорщит губы из-под усов и бороды, отец приходит в ярость – или делает вид, что злится. – Где вы держите этих ваших прокаженных? Спелый Лобстер или как там называется это проклятое место? – Этот остров называется Спиналонга, пап. И с сушей он не связан. – Я знаю. И ему следовало бы это тоже знать, – теперь он действительно злится. – Теперь вы поняли? – снова обращается к кондуктору. – Даже мой десятилетний сын может говорить на вашем языке, так что не говорите, что не понимаете нашего. Кондуктор смотрит на меня, и я прихожу в ужас от мысли, что он заговорит со мной по-гречески. Мама дала мне с собой карманный переводчик – печатаешь слово на английском и получаешь греческий вариант – но его пришлось оставить в отеле. Из-за того, что отец сказал, будто тот пищит как птица, которая знает всего одну ноту. – Будьте добры, нам нужна Элунда, – бормочу я. – Элунда, шеф, – отвечает кондуктор. Он берет деньги у отца, даже не взглянув на него, и отдает мне билеты и сдачу. – В гавани вечером хорошо рыбачить, – говорит он и уходит на сиденье рядом с водителем. Автобус петляет зигзагами по склону холма. Отец ржет на весь автобус. – Они думают, что ты очень важная птица, Хью! Так что тебе уже не должно хотеться вернуться домой, к мамочке. Кейт гладит его по голове, как домашнее животное, и поворачивается ко мне: – А что тебе больше всего нравится в Греции? Она всячески пытается подружиться со мной, даже говорит, что я могу называть ее просто Кейт. И только сейчас я понимаю, что это только ради отца. Но все, чего ей пока удалось достичь, – это сделать так, чтобы все волшебные места вокруг утратили свою магию – из-за того, что рядом нет мамы. Даже Кносс, где Тесей убил Минотавра. Там было всего несколько коридоров, которые, должно быть, и представляли собой лабиринт, из которого Тесей искал выход. И отец позволил мне чуток постоять в этом лабиринте, но потом разозлился – из-за того, что все экскурсии были на иностранных языках и никто не мог толком сказать ему, как выйти обратно к автобусу. Накануне мы чуть не завязли в Гераклионе, но отец пообещал сводить Кейт на ужин рядом с «бездонным бассейном». – Даже не знаю, – бормочу я в ответ, уставившись в окно. – Мне здесь нравится солнце. А тебе? Еще люди, когда они мило себя ведут, и чистое море. Это звучит так, как будто она снова хочет отослать меня купаться. Они познакомились как раз в тот момент, когда я плавал, на второй день нашего пребывания в отеле. Когда я выбрался из моря, отец уже пододвинул полотенце к ней поближе, и она хихикала. Я смотрю на то, как остров Спиналонга выплывает из-за горизонта, будто корабль с мачтами из скал и крепостных башен, и надеюсь, что Кейт решит, будто я с ней согласен. И это будет значить, что она отстанет от меня. Но она продолжает: – Полагаю, многие мальчишки в твоем возрасте слишком мрачные. Давай надеяться, что, повзрослев, ты станешь похож на отца. Она говорит это таким тоном, будто колония прокаженных была вообще единственной точкой на карте, которую мне хотелось посетить. На самом деле это просто еще одно старое местечко, о котором я потом смогу рассказать маме. Кейт не хочется туда ехать, потому что ей не нравятся старые места: про Кносс она сказала, что если это такой дворец, то ей совсем бы не понравилось быть в нем королевой. Я снова не отвечаю ей, пока автобус не приезжает в гавань. Там совсем не много туристов, даже в магазинчиках и тавернах, прилепившихся к извилистому тротуару. Греки – выглядящие так, будто они были рождены на солнце – сидят и пьют за столиками под навесами, словно в магазинных лотках. Мимо проходят несколько священников (сначала мне кажется, будто на головы у них надеты шляпные коробки), и рыбаки поднимаются по берегу от своих лодок, неся пойманных осьминогов на остриях палок, будто гигантские кебабы. Автобус разворачивается в облаках пыли и выхлопных газов, в то время как Кейт виснет на отце, вцепившись в него одной рукой, а другой придерживает подол цветастого платья. Лодочник пялится на ее большую грудь, которая из-за веснушек в декольте напоминает мне пятнистую рыбу, и кричит: «Спиналонга!», сложив ладони рупором вокруг рта. – У нас еще столько времени… – говорит Кейт. – Давайте выпьем. А Хью, если будет хорошим мальчиком, сможет съесть вон то мороженое. Если она собирается разговаривать так, будто меня здесь нет, то я сделаю все возможное, чтобы подтвердить ее слова. Они с отцом сидят под навесом, а я пинаю пыль на тротуаре, пока она не спохватывается: – Иди сюда, Хью. Мы не хотим, чтобы ты получил солнечный удар. А я не хочу, чтобы она притворялась моей мамочкой, но если я скажу об этом, то просто испорчу день – сильнее, чем она уже сделала это. Поэтому я молча тащусь к столику рядом с ними и плюхаюсь на стул. – Так что, Хью, какое тебе мороженое? – Никакое, спасибо, – отвечаю я, несмотря на то, что рот наполняется слюной при мысли о мороженом или напитке. – Можешь отхлебнуть из моего стакана с пивом. Конечно, если его когда-нибудь принесут, – отец повышает голос, уставившись на греков за столиком. – Тут вообще есть официант? – продолжает он, поднося руку ко рту таким жестом, будто пьет из стакана. Когда люди за столиками в ответ начинают улыбаться, салютовать бокалами и что-то одобрительно кричать, Кейт говорит: – Я найду официанта, потом зайду в комнату для девочек. А вы побеседуйте тут без меня по-мужски. Отец не отрывает от нее взгляд, пока она переходит дорогу, а потом глазеет на дверь таверны – когда Кейт заходит внутрь. Он молчит некоторое время, а потом выдает: – Ну что, собираешься сказать, что хорошо провел время? Я знаю, он хочет, чтобы я наслаждался происходящим вместе с ним. Но также я знаю другое – мама удержалась и не рассказала мне этого, но я-то знаю: он забронировал тур в Грецию и взял меня с собой лишь для того, чтобы опередить ее и отвезти меня туда, куда ей всегда хотелось поехать самой. Он сидит, уставившись на таверну, как будто не в силах двинуться, пока я не разрешу, и я говорю: – Собираюсь, если мы поедем на остров. – Вот это мой мальчик, никогда так просто не сдается! – он улыбается мне уголком рта. – Не возражаешь, если я тоже немного повеселюсь, а? Он произносит это таким тоном, будто совсем не веселился до настоящего момента, а я думаю – именно так и было, пока мы были тут вдвоем и он не познакомился с Кейт. – Это же твой отпуск, – говорю я. Он открывает рот после еще одной длинной паузы, когда Кейт выходит из таверны вместе с мужчиной, который несет на подносе две бутылки пива и лимонад. – Видишь, ты должен поблагодарить ее, – наставляет он меня. Только вот я не заказывал лимонад. Он сказал, что поделится со мной пивом. Но я говорю: – Спасибо большое! И чувствую, как горло сжимается во время глотка, потому что ее глаза говорят «я победила». – Не стоит благодарности, – отвечает она, когда я ставлю пустой стакан на стол. – Хочешь еще? Нужно найти тебе какое-то занятие. Мы с твоим отцом еще посидим здесь. – Иди, искупайся, – предлагает отец. – Я не взял с собой плавки. – Вон те парни их тоже не взяли, – отвечает Кейт, указывая на залив. – Не дрейфь. В своей жизни я повидала раздетых мальчиков. Отец ухмыляется, прикрывая рот рукой, и я больше не могу этого выносить. Бегу к молу, с которого прыгают мальчишки, снимаю футболку и шорты, сверху на одежду кидаю сандалии и ныряю. Сначала вода кажется холодной, но это длится недолго. В ней полно маленьких рыбок, которые начинают тебя теребить, стоит «зависнуть» на поверхности. И она чище водопроводной воды, поэтому видна галька на дне и рыбки, притворяющиеся камушками. Я дразню рыбу, и ныряю, и почти ловлю осьминога – прежде чем он скрывается в глубине. Потом три греческих парня моего возраста проплывают надо мной, мы знакомимся – показываем друг на друга и называем имена – когда я вижу, что отец и Кейт целуются. Я знаю, что их языки сплелись во рту – они «совокупились языками», как называют это ребята у нас в школе. В тот момент мне хочется уплыть далеко-далеко и никогда больше не возвращаться. Но Ставрос, и Статис, и Костас размахивают руками, предлагая поплавать наперегонки. И вместо того, чтобы уплывать далеко-далеко, я соглашаюсь с ними посостязаться. Вскоре я напрочь забываю про отца и Кейт. Не вспоминаю о них даже в те минуты, когда мы отдыхаем на причале перед новыми заплывами. Наверное, проходит не один час, прежде чем я понимаю – Кейт зовет меня: – Подойди сюда на минутку. Солнце уже не такое жаркое. Косые лучи проникают под навес, но отец и Кейт не сдвинулись в тень. Лодочник кричит: «Спиналонга!» и указывает на то, как солнце низко над горизонтом. Я уже не против того, чтобы продолжать купаться с новыми друзьями вместо поездки на остров, и я готов сообщить об этом отцу, когда Кейт говорит: – Я сказала твоему отцу, что он должен тобой гордиться. Гляди, что я припасла для тебя. Они оба порядочно напились. Когда я иду к ним, вижу, что Кейт почти лежит на столе. Только подойдя совсем близко, я понимаю, что она хочет мне «вручить», но слишком поздно. Она хватает меня за голову обеими руками и впивается в мои губы. На вкус она как старое пиво. У нее мокрый рот, он больше моего, и когда губы шевелятся, они кажутся мне похожими на осьминожьи щупальца. «Мва-х», – доносится из ее рта, когда я ухитряюсь вывернуться. Она смотрит на меня, часто моргая, как будто не может сфокусировать взгляд. – Нич-чего предосудительного нет в проявлениях любви, – бормочет она. – Поймешь, когда подрастешь. Отец знает, что я терпеть не могу, когда меня целуют. Но смотрит неодобрительно, будто я должен был позволить Кейт сделать это. Неожиданно мне хочется отомстить им тем единственным способом, который я сейчас могу придумать. – Сейчас нам нужно ехать на остров. – Сначала лучше сходить в сортир, – отвечает отец. – На острове его небось нет, потому что у его обитателей члены давно поотваливались. Кейт присвистывает, глядя, как я одеваюсь, и я чувствую, что ее веселят мои ребра, которые выступают наружу вне зависимости от того, насколько хорошо я ем. Я подавляю дрожь, чтобы она или отец не решили, что нам стоит вернуться в отель из-за того, что ребенок замерз. И уже по дороге в туалет слышу отцовское наставление: – Смотри, не подхвати там какую-нибудь заразу, иначе придется оставить тебя на острове! Я знаю, что родители развелись из-за множества причин, но сейчас я могу думать об одной-единственной: моя мама не смогла выносить его шутки. Чем больше она просила его прекратить, тем больше он шутил, будто не мог остановиться. Я забегаю в туалет, стараясь не глядеть на ведро для использованной бумаги, и, прицелившись в писсуар, закрываю глаза. Неужели сегодняшний день станет моим главным воспоминанием о Греции? Мама воспитала во мне веру в то, что даже солнечный свет в этой стране несет в себе магию, и я ожидал почувствовать присутствие призраков из легенд во всех этих древних местах. А если в солнечном свете магии не нашлось, я бы хотел найти ее хотя бы в темноте. Эта мысль, кажется, делает темноту под сомкнутыми веками еще чернее, и я чувствую запах канализации. Я спускаю воду и застегиваю ширинку, и вдруг пугаюсь – что, если отец отослал меня сюда, чтобы мы опоздали на лодку? В попытках как можно быстрее выбраться наружу я чуть было не ломаю задвижку на двери. Лодка все еще пришвартована к причалу, но я не вижу лодочника. Кейт и отец держатся за руки, и отец вертит головой по сторонам, будто собирается заказать еще выпивки. Я зажмуриваюсь так крепко, что, открыв глаза, вижу все вокруг в черном цвете. Мрак начинает развеиваться – как и мои желания, – но тут я вижу лодочника, который разговаривает со Ставросом на моле, опустившись на колени. Я кричу ему: – Спиналонга! Он смотрит на меня, и я боюсь ответа, что уже слишком поздно. Я чувствую, как глаза наполняются слезами. Потом он поднимается на ноги и указывает рукой на отца и Кейт: – Один час, – говорит он. Кейт глазеет на автобус, который только что начал карабкаться на холм, удаляясь. – Вполне можно съездить, вместо того, чтобы ждать тут следующего, – говорит отец. – А потом вернемся в отель как раз к ужину. Кейт искоса смотрит на меня. – И после ужина он будет готов отправиться в кровать, – она произносит это с интонацией вопроса, насчет ответа на который не до конца уверена. – Заснет без задних ног, зуб даю. – Вопрос снимается, – отвечает она и тянет его за руку, чтобы подняться. Лодочника зовут Яннис, и он не слишком хорошо говорит по-английски. Кажется, отец думает, что тот запросил слишком много за поездку – до тех пор, пока не понимает, что это плата за всех троих. Тогда он ухмыляется, будто думает о том, что Яннис сам себя надул. – Раз, два, взялись, Джанис! – выкрикивает он и подмигивает нам с Кейт. Наше судно по размеру как большая весельная лодка. На носу у него кабинка, по бокам – длинные скамейки, а в середине – вытянутая коробка, которая трясется и пахнет бензином. Я гляжу, как нос лодки разрезает воду, и чувствую себя так, будто мы еще только едем в ту самую Грецию, о которой я мечтал. Белые домики Элунды уменьшаются вдали, пока не начинают выглядеть, будто зубы на холмах, а затем перед нами выныривает Спиналонга. Она кажется мне похожей на огромный заброшенный корабль, – корабль, больший, чем лайнер, и мертвый до такой степени, что застыл в воде без помощи якоря. Лучи вечернего солнца создают иллюзию, будто крутые берега цвета ржавчины, и костистые башенки, и стены светятся над морем. Я знаю, что сначала здесь была крепость, но думаю – может, ее сразу построили для прокаженных? Я представляю, как они пытались доплыть до Элунды и тонули, потому что у них остались не все конечности, а без этого сложно грести. Если, конечно, они до того еще не сбросились со стен, потому что просто не могли выносить вида того, во что превратились. Если я скажу все это Кейт, клянусь, ее губы изогнутся в гримасе отвращения, но отец успевает первым: – Глядите, а вот и группа приветствия! Кейт вздрагивает, и я вспоминаю, что пытаюсь не мерзнуть. – Не говори так. Они просто люди, такие же, как мы. Возможно, они вообще не рады, что пришли в этот мир. Не думаю, что она видит их более четко, чем я. Их головы высовываются из-за стены на вершине скалы над маленьким галечным пляжем – единственным местом, куда может причалить лодка. Их то ли пять, то ли шесть, правда… я не до конца уверен, что это головы, возможно, это просто камни, которые кто-то сложил на стену – по цвету очень похоже. Я думаю, как здорово было бы посмотреть на них в бинокль, когда Кейт так крепко вцепляется в отца, что лодка начинает раскачиваться. Яннис грозит ей пальцем, и это не нравится отцу: – Лучше гляди вперед по курсу, Джанис, – говорит он. Яннис уже вытаскивает лодку на берег. Кажется, он не заметил головы на стене, и когда я поднимаю глаза, их там уже нет. Возможно, это были туристы, которые приехали на судне побольше нашего. Лодка пыхтит с таким звуком, будто бьется об мол. – У вас один час, – говорит Яннис. – Через час на этом же месте. – Вы что же, не останетесь? – умоляющим голосом спрашивает Кейт. Он качает головой и указывает на пляж: – Вернусь сюда, ровно через час. Кажется, Кейт готова броситься в воду и забраться обратно в лодку, но тут отец крепко обнимает ее за талию: – Не стоит беспокоиться! Тут есть два приятеля, которые не дадут тебя в обиду, причем ни один из них не носит женское имя! Единственный способ подняться в форт – пройти по тоннелю, который изгибается посередине, так что выхода наружу не видно, пока ты не преодолел половину пути. Интересно, как скоро на остров опустится такая же темнота, что царит сейчас в этом коридоре? Когда Кейт видит выход, она срывается с места и бежит до тех пор, пока не оказывается на открытом месте. Там она глядит на солнце, которое сейчас цепляется за острия башен. – Хочешь забраться сверху? – интересуется отец. В ответ она корчит ему гримасу – наверно, потому что я подошел. После тоннеля мы оказались на улице между рядами каменных хижин – почти все из них обвалились. Должно быть, именно тут жили прокаженные, но теперь внутри остались только тени. Даже птиц здесь нет. – Не уходи слишком далеко, Хью, – говорит Кейт. – Я хочу обойти весь остров, иначе и приезжать не стоило. – А я не собираюсь, и уверена, что твой отец поддержит меня. – Тише, тише, детишки, – приговаривает отец. – Хью может идти, куда захочет, до тех пор, пока он не зайдет слишком далеко… То же касается и нас, верно, Кейт? Пожалуй, он удивлен, когда она не смеется в ответ. Он выглядит неуверенным и злым – так же, как он выглядел в тот день, когда они с матерью сообщили мне, что собираются разводиться. Я бегу вдоль ряда лачуг и подумываю, не спрятаться ли в одну из них, чтобы выпрыгнуть перед Кейт и напугать ее. К тому же, может, они не совсем пусты… Из одной слышится глухое постукивание, будто там, в темноте, ползут по полу кости. Хотя это может быть змея под обвалившимся куском крыши. Я продолжаю бежать, пока не нахожу лестницу, ведущую с улицы на вершину холма, где пока еще светло. Я уже начинаю взбираться наверх, когда Кейт кричит: – Оставайся там, чтобы мы тебя видели! Мы не хотим, чтобы ты ушибся! – Да все в порядке, Кейт, оставь его в покое, – отвечает отец. – Он вполне благоразумен. – Если мне нельзя говорить с ним, то зачем ты вообще позвал меня ехать с вами? Я не могу сдержать ухмылки, взбираясь на последнюю ступеньку и скрываясь от их взглядов за травянистым курганом, похожим на чью-то могилу. Отсюда мне виден весь остров, и мы здесь не одни. Путь, по которому я бежал, ведет вокруг всего форта, мимо большинства лачуг и башен, и минует несколько больших зданий, а потом ныряет в тоннель. Перед уходом под землю он идет вдоль стены над пляжем, и как раз между ней и дорожкой располагается дворик с каменными плитами. Некоторые из них вынуты из пазов, будто кто-то открыл продолговатые коробки, наполненные темнотой и грязью. Они как раз возле той стены, над которой я видел головы, следящие за нами. Теперь их там уже нет, но мне кажется, я вижу фигуры, крадущиеся по направлению к тоннелю. Совсем скоро они окажутся позади Кейт и отца. Яннис уже на середине пути к Элунде. Его лодка встречается с другой, которая плывет к острову. Край солнца скоро коснется моря. Если бы я спустился к лачугам, то проследил бы за тем, как оно тонет и гаснет – вместе со мной. Вместо этого я лежу на кургане, осматриваю остров и вижу большинство прямоугольных отверстий, что прячутся позади некоторых хижин. Если бы я подошел к ним поближе, я бы смог выяснить, насколько они глубоки, но я предпочту этого не знать… Пожалуй, если бы я был греком, то считал бы, что они ведут в подземный мир, где живут мертвецы. К тому же мне нравится наблюдать за отцом и Кейт, которые безуспешно пытаются меня найти. Я остаюсь на своем наблюдательном посту, пока Яннис не возвращается в Элунду, пока чужая лодка не достигает Спиналонги и пока солнце не начинает выглядеть так, будто оно коснулось моря, чтобы его выпить. Кейт и отец спорят. Подозреваю, что из-за меня, хотя слов отсюда не слышно. Чем темнее становится между лачугами, тем сильнее Кейт размахивает руками. Я уже почти готов показаться отцу на глаза, когда она начинает визжать. – Давай, Хью, покажись, я знаю, что это ты! – кричит она, отпрыгнув от лачуги, позади которой зияет темная дыра. Я знаю, что ей ответит отец, и съеживаюсь. – Это ты, Хью, ууу-хуу-хуу? – воет он. После такой шутки просто невозможно показаться на глаза. Тем временем отец прислоняется к окну, подоконник которого покрыт острыми камешками, потом оборачивается к Кейт: – Это был не Хью. Там никого нет. Его я слышу с трудом, зато никакого труда не составляет расслышать, что кричит Кейт: – Не смей мне говорить такое! Вы оба слишком любите дурацкие шутки! Кто-то выбегает из тоннеля, и она снова начинает визжать. – Все в порядке? – кричит ей мужчина. – Там как раз лодка собирается отчаливать, если с вас уже хватит острова. – Не знаю, что будете делать вы оба, – Кейт говорит это тоном герцогини, – но я ухожу с этим джентльменом. Отец дважды зовет меня. Но подойти к нему сейчас – это позволить Кейт одержать победу. – Не думаю, что наш лодочник будет ждать, – говорит мужчина. – Это не важно, – отвечает отец так яростно, что я понимаю – это весьма важно. – За нами придет наша лодка. – Если автобус подойдет до того, как вы вернетесь, я не буду там болтаться и ждать вас, – предупреждает Кейт. – Ну, и на здоровье! – отвечает отец так громко, что его голос будит эхо в тоннеле. Он смотрит ей в спину и, должно быть, надеется, что Кейт передумает. Но я вижу, как она спускается с пристани в лодку, и та сразу отходит от берега, словно морская зыбь подталкивает ее в сторону Элунды. Когда звук двигателя становится совсем не слышен, мой отец прикладывает ладонь к уху. – Ну так что, все твари отстали от меня, не так ли? – он будто кричит сам на себя. – Что ж, и отлично, что все убрались! Он размахивает кулаками так, будто хочет кому-то навалять, и голос его звучит так, будто он внезапно сильно напился. Должно быть, он держал себя в руках, пока Кейт была рядом. Никогда раньше не видел его таким. Он пугает меня, поэтому я остаюсь в своем убежище. Но не только отец меня страшит. Над водой остался только маленький огрызок солнца, и я боюсь представить, какая темнота опустится на остров, когда свет исчезнет совсем. Солнечные блики дрожат на дорожке света между горизонтом и берегом, и в их мерцании мне кажется, что над стеной в том самом дворике, полном каменных плит, торчит несколько голов. С какой стороны стены они находятся? Отблески солнца слепят меня и будто сплющивают края голов – те кажутся более узкими, чем я когда-либо видел в этой жизни. А потом я замечаю отплывающую от Элунды лодку и щурюсь на нее до тех пор, пока не становлюсь полностью уверенным в том, что это Яннис. Он возвращается раньше, чтобы забрать нас. Даже это пугает меня, потому что с чего бы ему спешить? Неужели он не хочет, чтобы мы оставались на острове с наступлением темноты? Я гляжу на стену и вижу, что головы исчезли. А затем солнце исчезает, и я чувствую, будто остров похоронен во тьме. Мне до сих пор видна лестница, ведущая вниз – ступени сереют в темноте, – и теперь мне совсем, до дрожи не хочется оставаться в одиночестве. Я отшатываюсь от кургана, потому что не хочу прикасаться к нему, и чуть было не наталкиваюсь на фигуру с обрезанной головой и руками, словно обрубленными в районе локтей… Это всего лишь кактус. Я поднимаюсь на ноги, когда мой отец говорит: – Вот ты где, Хью. Но он еще не видит меня. Должно быть, он слышал, как я охнул при встрече с кактусом. Я иду на верхнюю ступень лестницы, но не вижу его в темноте. Затем его голос удаляется: – Не вздумай снова прятаться! Кажется, Кейт мы больше не увидим, но ведь мы же есть друг у друга, верно? Он все еще пьян. И кажется, будто он разговаривает не со мной, а с кем-то, кто находится ближе к нему, чем я. – Хорошо, мы подождем на берегу, – говорит он, и голос дробится эхом. Отец зашел в тоннель, и, кажется, он думает, что идет за мной следом. – Я здесь, пап! – кричу я так громко, что срываюсь на визг. – Я понял, Хью. Подожди немного. Я уже иду, – он заходит все глубже в тоннель. Пока он внутри, должно быть, мой голос кажется ему звучащим с противоположной стороны. Я втягиваю пыльный воздух, чтобы прокричать ему, где я на самом деле, когда он вскрикивает: – Кто это? – со смешком, который будто раскалывает его слова на кусочки. Кого бы он ни встретил… Когда он входил в тоннель, он думал, что это я. А я… сдерживаю дыхание, не в силах ни втянуть воздух, ни сглотнуть, и дрожу – то ли от холода, то ли от жара. – Дайте пройти, – он говорит так громко, будто пытается наполнить голосом весь тоннель. – Мой сын ждет на пляже. В тоннеле такое сильное эхо, что я не уверен, что слышу кого-то помимо отца. Кажется, я различаю шарканье и какие-то другие звуки, должно быть, голоса, потому что отец говорит: – На каком языке вы говорите? Судя по голосу, вы напились еще сильнее, чем я. Я же сказал, что меня ждет сын. Он говорит как можно громче, будто это способствует лучшему пониманию. Происходящее сбивает меня с толку, но сильнее замешательства ощущаемый мною страх – за него. – Па-а-ап! – я почти что кричу и бегу вниз по ступенькам так быстро, как только могу – стараясь только не упасть. – Видите, я же говорил. Это мой сын, – он говорит так, будто общается с толпой идиотов. Шарканье и шорох возобновляется, как будто кто-то медленно марширует по тоннелю. Тогда он говорит: – Ну, ладно, мы можем вместе пойти на пляж. Что с вами такое, друзья, слишком напились, чтобы идти нормально? Я добегаю до низа лестницы с ноющими от напряжения лодыжками и бегу вдоль улицы с разрушенными лачугами, просто потому что не могу затормозить. Шаркающие звуки становятся глуше, будто те люди с моим отцом удаляются… оставляя позади части себя. И голоса их тоже меняются, они рассыпаются и становятся рыхлыми, как будто рты говорящих увеличиваются. Но отец смеется так громко, словно пытается вымучивать очередную шутку: – Вот это я н-называю объятия! Эй, полегче, любовь моя, иначе у меня весь запал сойдет на нет, – говорит он кому-то. – Иди-ка сюда, подари нам поцелуй. Поцелуи звучат схоже во всех языках. Голоса затихают, но шорох продолжается. Я слышу, как они выходят из тоннеля и шуршат галькой, а потом – как мой отец пытается кричать, но не может, как будто проглотил что-то, что залепило ему горло. Я зову его и врываюсь в тоннель, поскальзываюсь на чем-то, чего не было на полу, когда мы проходили здесь раньше, и буквально вываливаюсь на пляж. Мой отец в воде. Он зашел уже так глубоко, что она достает до подбородка. Шесть человек, которые словно срослись между собой, держат его – и увлекают его все дальше, будто им не нужно дышать даже в тот момент, когда их головы скрываются под водой. Части их тел качаются на волнах вокруг отца, который размахивает руками и захлебывается попавшей в рот водой. Я пытаюсь бежать к нему, но не успеваю зайти достаточно глубоко – его голова скрывается под водой. Море выталкивает меня обратно на пляж, и я бегаю с рыданиями туда-сюда, пока не приплывает Яннис. После того, как ему удается разобрать, о чем я твержу, он быстро находит тело отца. Яннис закутывает меня в шерстяное одеяло и обнимает всю дорогу до Элунды, а потом полиция отвозит меня обратно в отель. Кейт берет у меня телефон матери и звонит ей. Говорит, что она присматривает за мной в отеле, потому что отец утонул… и мне все равно, что она там болтает, я чувствую лишь оцепенение. И начинаю визжать, только оставшись один – в самолете по пути обратно в Англию. Потому что мне снится отец, который вернулся, чтобы пошутить: – Вот что я называю совокупиться языками, – говорит он, прижимаясь своим лицом к моему и демонстрируя то, что теперь у него во рту. [1992] Кристофер Фаулер Норман Уиздом и ангел смерти [20 - NORMAN WISDOM AND THE ANGEL OF DEATH copyright © Christopher Fowler 1992. Originally published in Sharper Knives. Reprinted by permission of the author.© Перевод. Д. Приемышев, 2016.] К четвертой редакции бумажного издания в Великобритании Robinson Publishing приделали теперь уже привычную эмблему. К счастью, для стильного издания в твердом переплете в США Carroll & Graf выбрали другой, малоизвестный рисунок. Как ни странно, в тот раз в Америке не вышел вариант в бумажной обложке – насколько мне известно, – зато Best New Horror 4 стал первой книгой серии, пошедшей на переиздание за границей, несмотря на то, что права на перевод более ранних томов за прошедшие годы продавались в Россию и Японию. Horror: Il Meglio – фраза, которую я всегда хотел увидеть на футболке – издали в Италии в следующем году в варианте для массового рынка с суперобложкой с рисунком моего старого друга Леса Эдвардса. «Предисловие», разросшееся до семнадцати страниц, впервые оказалось больше одиннадцати страниц «Некрологов». Вынужденные возразить рецензенту «Локуса» прошлого года, мы с Рэмси жестко оспорили замечания Пола Брезье в британском научно-фантастическом журнале Nexus. Он утверждал, что «мясной аспект фантастики ужасов доминирует в жанре. Кажется, мы дождемся, что со страниц закапает кровь». Роберта Лэннес запоздало присоединилась к серии с рассказом Dancing on a Blade of Dreams, и среди двадцати четырех рассказов впервые в цикле присутствовали выпускники «Восставшего из ада» Клайв Баркер с Питером Эткинсом. М. Джон Харрисон был представлен двумя рассказами, включая соавторский с Саймоном Ингсом. Мы всегда соглашались с Рэмси в том, что юмор может быть очень важной составляющей фантастики ужасов, и при удачном применении способен усилить эффект самой страшной истории. Как редактор, я так же всегда считал, что сборник следует составлять из произведений разного стиля: не только для того, чтобы читатель не расслаблялся, но и чтобы предложить разные настрои и стили, которые, предположительно, дополнят друг друга на протяжении книги. Имя Нормана Уиздома может быть не слишком знакомо американским читателям – в Британии к нему тоже в некотором роде не сразу привыкли, – но в своей дебютной для Best New Horror работе о маниакальной одержимости Кристофер Фаулер вдохновлялся именно британским комиком. До того как приступить к написанию рассказа, автор не только посмотрел все до одного фильмы с Норманом Уиздомом, но и признал – что смущает, наверное, куда сильнее – что ему случалось найти комика действительно смешным. Маловероятно, что вы найдете много людей, которые готовы признаться в таком!.. Дневник, запись № 1, 2 июля Прошлое безопасно. Будущее неизвестно. Настоящее – та еще сука. Позвольте мне объяснить. Я всегда считал прошлое прибежищем приятных воспоминаний. Давным-давно я довел до совершенства способ высосать плохие воспоминания, оставив только те образы, которые меня устраивают. В моем разуме остается плотная мозаика лиц и мест, которые при рассмотрении вызывают теплые чувства. Конечно, она так же несовершенна, как те подправленные фотографии сталинской эпохи, с которых вырезали неугодных товарищей, забыв в углу ботинок или руку. Но этот метод позволяет мне возвращать к жизни времена, проведенные с дорогими друзьями в счастливой Англии пятидесятых. Последняя эпоха невинности и достоинства, когда женщины еще не высказывались о сексе, а мужчины осознавали подлинную ценность добротного зимнего пальто. Это время завершилось с приходом Битлз, когда молодость пришла на смену опыту в качестве желанной национальной черты. Я не фантазер – напротив, этот метод имеет практическую ценность. Помнить только то, что когда-то приносило мне счастье, позволяет сохранить рассудок. Во всех смыслах. Будущее, однако, – птица совершенно иного окраса. Разве не ждет нас там то, что еще хуже настоящего? Ускорение уродливого, безвкусного, невежественного времени, в котором мы живем. Американцы уже создали жизненный стиль, моральную философию, основанные всецело на идее потребления. Что же осталось кроме изготовления еще большего количества вещей, которые нам не нужны, рухляди на выброс, волнующих переживаний для эгоистичного поглощения? Национальное сознание встрепенулось было на краткий миг, когда показалось, что зеленая политика – это единственное средство избежать превращения планеты в огромную кучу забетонированного дерьма. И что? Рекламный бизнес увел все разговоры о действительно важных вещах в сторону и превратил в крайне подозрительный концепт продажников. Нет уж, исцеляет прошлое, не будущее. А что с настоящим? Я хочу сказать, прямо сейчас. В эту секунду я стою перед ростовым зеркалом, поправляя узел на галстуке и созерцая собственную хилую и довольно усталую личность. Меня зовут Стэнли Моррисон, я родился в марте 1950-го в Восточном Финчли Северного Лондона. Я – старший служащий в отделе продаж в большой обувной компании – так они пишут в тестах. Живу один, и всегда жил один: не встретилось пока подходящей девушки. У меня есть жирная кошка по кличке Хэтти – назвал так в честь Хэтти Жак, к которой я питаю особую нежность за роль Гризельды Пью в сериале «Полчаса Хэнкока» (пятый сезон, серии с первой по седьмую), – а также просторная, но слегка захламленная квартира примерно в ста пятидесяти ярдах от того здания, где я родился. В мои увлечения входит собирание старых радиопередач и британских фильмов. В коллекции их огромное количество, а кроме того есть еще практически неисчерпаемый запас занятных и подробных баек об иностранных и британских звездах прошлого. Больше всего на свете я обожаю пересказывать эти многословные истории моим хворым одиноким пациентам и медленно уничтожать в них волю к жизни. Я называю их пациентами, но, разумеется, это не так. Я всего лишь по мере способностей приношу этим бедным неудачникам утешение в качестве официального представителя ГД – это значит, Госпитальные Друзья. Я полностью уполномочен на подобное Советом Харинги, организацией, заполненной людьми такого уровня тупизны, что они не способны увидеть дальше своих программ по поддержке лесбиянок и убрать собачье дерьмо с улиц. Но вернемся к настоящему. В текущий момент я чувствую себя весьма уставшим, поскольку провел половину ночи, подчищая последние прекрасные кусочки жизни семнадцатилетнего парня по имени Дэвид Бэнбюри, попавшего в тяжелую аварию на своем мотоцикле. Очевидно, он проскочил на красный на вершине Пастушьего холма и попал под грузовик, который вез уцененные стереопроигрыватели для азиатских магазинов на Тоттенхэм-Корт-роуд. Его ноги были полностью раздавлены – врач сказал мне, что они не смогли отделить остатки его кожаных мотоциклетных штанов от костей, – позвоночник сломан, но лицо осталось почти целым, а шлем на голове спас череп при ударе. Как ни крути, особой жизни у него не было. Последние восемь лет парень провел на лечении, и у него не было родственников, которые могли бы его навещать. Сестра Кларк говорила, что он еще вполне может восстановиться и вести частично нормальную жизнь, но только при условии минимального количества мучительно медленных движений. По крайней мере, последнее поможет ему устроиться работать на почту. Сейчас он, разумеется, не мог говорить, но мог слушать и чувствовать, а также меня заверили, что он понимает каждое сказанное слово. Это стало огромным преимуществом, поскольку я смог рассказать ему до мельчайших подробностей весь сюжет шедевра Нормана Уиздома «Ранняя пташка», первого его цветного фильма для «Ранк организейшн». Должен сказать, это один из прекраснейших образчиков послевоенной британской комедии, какой только можно отыскать на вертящейся планете, которую мы гордо называем домом. Во время второго посещения этого мальчика мой насыщенный деталями отчет о закулисных сложностях во время съемок ранней работы Уиздома под названием «Неприятности в лавке» (там Маленький Комик, Завоевавший Сердце Нации, впервые снимался вместе со своим прежним компаньоном и комик-партнером) грубо прервала медсестра. Она выбрала ключевой момент повествования, чтобы опустошить пакет для мочи, который, как казалось, заполнялся кровью. К счастью, я сумел отомстить. При описании лучших моментов фильма, в котором снимались Мойра Листер и Маргарет Рутерфорд, я подчеркивал свои слова, слегка сгибая трубку капельницы, чтобы убедиться, что мальчик уделяет мне все внимание. Вчера в половину восьмого вечера меня навестил координатор, не слишком связанный психически с реальностью, который занимался назначением посетителей. Мисс Крисхольм относится к типу женщин, которые носят карандаши в волосах и наклейки «ЯДЕРНАЯ ВОЙНА? СПАСИБО, НЕТ» на портфеле. К своим обязанностям она подходит с мрачной целеустремленностью, как моряк, пытающийся заделать дыры в быстро идущем на дно корабле. – Мистер Моррисон, – сказала она, пытаясь бросить взгляд за дверь, вероятно, в тщетной надежде, что ее пригласят на чашку чая, – вы у нас один из самых опытных Больничных Помощников, – эту часть ей пришлось проверить в пухлой от бумаг папке. – Поэтому я подумала, что мы могли бы на вас положиться в случае внеочередного посещения с уведомлением за довольно короткий срок. Она рылась в записях, уткнув край папки в подбородок и балансируя портфелем на поднятом колене. Помощи я не предложил. – Мальчик-мотоциклист… Она попыталась найти имя и не преуспела. – Дэвид Бэнбюри, – услужливо выдал я информацию. – По-видимому, он говорил врачу, что больше не хочет жить. Это обычная проблема, но они думают, что этот случай особенно серьезен. У него нет родственников. Мисс Крисхольм – если у нее и было имя, данное при крещении, я в это посвящен не был – перенесла вес на другую ногу. Несколько незакрепленных листов выскользнули из папки на пол. – Я совершенно точно знаю, что нужно делать, – сказал я, глядя, как она с трудом собирает записи. – Требуется немедленный визит. По дороге в госпиталь, чтобы утешить бедного паренька, я размышлял о способах, которыми мог бы избавить мальца от нездоровых мыслей. Для начала я собирался в подробностях изложить весь сюжет до мелочей, все технические детали и пустяки, какие только смогу собрать – все, окружавшее карьеру на большом экране и все закадровые терзания этого Маленького Человека, Который Завоевал Все Наши Сердца, Чарли Дрейка. Пиковой точкой станет детальное описание величайшего шедевра 1966 года, комедии «Взломщик», в которой он снимался рядом с великолепным эрудитом Джорджем Сэндерсом, человеком, которому хватило здравого смысла убить себя, когда мир ему наскучил. А после этого я внушу юноше желание сдаться, совершить достойный поступок и умереть во сне. Как оказалось, вечер вышел удачным. К одиннадцати тридцати я завершил описание фильма и засек определенную нехватку внимания со стороны мальчика, чей единственный отклик на мой пересказ просто до истерики смешной сцены с канализационными трубами заключался в выдувании пузырей слюны уголком рта. Отчаявшись привлечь его внимание, я надавил на швы на его ногах сильнее, чем намеревался, заставив распуститься кровавые цветы на покрывалах, укрывавших его прискорбно искалеченные конечности. Я излагал общее описание сюжета классической работы Нормана Уиздома 1962 года «В ногу», не отводя взгляда от неистово вращающихся на восковом сером лице глаз мальчика – до тех пор, пока состояние изломанных остатков его ног уже очевидно нельзя было игнорировать. Тогда я позвал ночную сестру. Дэвид Бэнбюри скончался спустя несколько минут после ее прихода. Он стал одиннадцатым за четыре года. Некоторым не требовалось тихого вмешательства с моей стороны, они просто переставали карабкаться, теряя волю к жизни. Я отправился домой и сделал себе кружку Хорликса[21 - Укрепляющий солодовый молочный напиток.], тихо празднуя тот факт, что еще один молодой человек ушел повидаться с Создателем, узнав во всей полноте поздние фильмы Нормана Уиздома – исключая «Что хорошо для гуся», похотливой комедии, снятой Менахемом Голаном. Я считаю этот фильм оскорбительной и постыдной пародией, недостойной такого великолепного актера семейных фильмов. Теперь, стоя перед зеркалом и пытаясь расчесать последние упрямые пучки волос на преждевременно лысеющей башке, я готовлюсь покинуть дом и сесть на автобус до работы. Еще я делаю то, чем, как я предполагаю, время от времени занимается большинство людей, стоя перед своим отражением. Я привожу себя в спокойное состояние духа для предстоящего дня, вспоминая звезд из Выступлений Королевского варьете 1952 года. Пока я набираюсь решимости встать лицом к лицу с эгоцентричными юными подонками, с которыми вынужден работать, мой разум полнится знакомыми лицами дуэта Нотан-и-Голд, Вика Оливера, Джуэлла и Варрисса, Тэда Рэя, Винифред Этвелл, Рега Диксона и Девочек Тиллера. Не секрет, что меня несколько раз обходили повышением в должности, но самый ужасный удар по моему самолюбию наша новая – заграничная – администрация нанесла на прошлой неделе, назначив моим начальником мальчишку всего лишь двадцати четырех лет! Он любит, чтобы к нему обращались «Мик», ходит, улыбаясь как идиот, по дороге на работу слушает плеер, в котором под бессмысленную долбежку орут друг на друга черные мужики, и носит черные джинсы в обтяжку, которые, кажется, специально сшиты так, чтобы обрисовать форму его гениталий. Он демонстрирует крайне невеликое чутье в работе и не имеет буквально никакого представления о британских комедийных радиопостановках до шестидесятых. Удивительно, но он всем нравится. Разумеется, ему придется уйти. Дневник, запись № 2, 23 августа Мик мне больше не угроза. Я просто дождался, пока появилась подходящая возможность – знал, что рано или поздно она подвернется. Я смотрел и слушал, терпеливо снося ох-какие-тонкие замечания, которые он выдавал на мой счет офисным девушкам – большинство которых напоминают проституток из чрезмерно вульгарного и неуместного фильма Майкла Пауэлла 1960 года «Подглядывающий». И утешал себя воспоминаниями из счастливого солнечного детства, представляя ряды домов с террасами, меж которыми бродят улыбчивые полисмены, молочники в форме и девушки, помогающие детям переходить через дорогу. Место из прошлого, когда Изобель Барнетт все еще угадывала профессии конкурсантов в шоу «Чем я занимаюсь?», Альма Коган пела на радио «Fly me to the moon», в пакетах кукурузных хлопьев попадались красные пластиковые гвардейцы, а люди знали свое место и, черт их подери, на нем и оставались. Даже сейчас, если я слышу веселый перезвон «Зеленых рукавов», возвещающий о прибытии осаждаемого орущими детьми фургончика с мороженым, у меня наступает болезненная, до дрожи сильная эрекция. Но я ухожу от темы. В последний вторник, перекладывая в подвальной мастерской обмотанный сеткой ящик, Мик вывихнул и довольно неприятно порезал мизинец. Естественно, я предложил проводить его в травматологию. Моя квартира удобно расположена по дороге к больнице, и я смог придумать какой-то банальный нелепый предлог для небольшой задержки. Наконец, после больше чем часа ожидания, моего заклятого врага осмотрел доктор МакГрегор, медик почтенного возраста и случайный мой знакомый, имя которого я помню только потому, что оно заодно принадлежит персонажу Джона Ле Мезюрье в серии Хэнкока «Переигрывание на радио». Опыт в ГД позволил мне ознакомиться с процедурами при простых несчастных случаях, и я знал, что доктор, вероятнее всего, сделает пареньку в руку укол антибиотика – чтобы предотвратить заражение. Иглы для шприцов поставляются в бумажных пакетиках, запечатанными внутри маленьких пластиковых трубочек, которые должен вскрывать только медик при исполнении. Это для того чтобы предотвратить инфекции, передающиеся с кровью. Обойти это было непросто; действительно, на протяжении последних месяцев на это ушли десятки попыток. Пакетики сами по себе было достаточно легко вскрыть и запечатать заново, проблемой стали трубки. Приложив множество стараний, я обнаружил, что могу расплавить кончик закрытой трубочки, не оставив никаких следов вмешательства. Для верности я подготовил таким образом три иглы (вы должны помнить, что кроме доступа к медицинским запасам – эти штуки на самом деле никто и не запирает, – я также обладаю неограниченным запасом терпения и готов при необходимости ждать достижения цели годами). Пока мы ждали явления доктора МакГрегора, парень трепал языком о работе, рассказывая, как он «искренне ценит мой вклад». Пока он был этим занят, мне не составило труда подменить свободно валявшиеся на докторском поддоне иглы на свои – особым образом подготовленные. Какое-то время назад я выдавил жизнь из очень больного молодого человека, чья привычка колоть себе наркотики в туалете моей станции подземки довела его до разрушительной смертельной болезни. Я хотел бы заметить, что его смерть должна была сделать мир более безопасным, чистым местом, но, если честно, мы отправились вместе выпить и я убил его во внезапном приступе ярости по причине того, что он не слышал о Джойс Гринфел. Я все еще гадаю, как он мог пропустить Женщину, Которая Завоевала Сердце Нации своим тройным исполнением роли в фильмах о Сант-Триниан. Как бы там ни было, я удавил омерзительного уличного мальчишку его собственным шарфом и выжал из его руки полную чашку крови. В нее я бросил несколько игл, заполнив их капилляры ядовитой жидкостью. После этого я аккуратно вытер иглы насухо, вложил в трубочки и тщательно запечатал пластик. Треща со скоростью тысяча слов в минуту, доктор МакГрегор ввел то, что он считал чистой иголкой, в вену на внутренней стороне руки Мика. Он сделал это практически не глядя. День остался за переработкой и силой привычки. Хвала Господу за нашу загнивающую государственную систему здравоохранения, потому что если бы у парня оказалась частная медицинская страховка, мне бы такое никогда не удалось. Пока ему штопали палец, мой ничего не подозревающий соперник сохранял на лице выражение веселого бесстрашия, а я смеялся всю дорогу до дома. К настоящему моменту Мик уже несколько недель плохо себя чувствует. Несколько дней назад он не смог явиться на работу. Как оказалось, он заполучил сложную и крайне опасную форму гепатита Б. Как говорится, возраст и коварство всегда одержат верх над юностью и энтузиазмом. Дневник, запись № 3, 17 октября Ни к чему не пригодный координатор вернулась с новой просьбой. Вчера вечером я открыл дверь квартиры и обнаружил ее топчущейся по площадке, словно она даже неспособна была решить, где удобнее встать. – Чем могу помочь? – неожиданно спросил я, зная, что звук моего голоса заставит ее подпрыгнуть. Она застала меня в не слишком хорошем настроении. Месяц назад Мика вынудили уйти в отставку по состоянию здоровья, но мое повышение официально все еще не рассматривали. – Ой, мистер Моррисон, я не знала, что вы внутри, – ответила координатор, вскинув руку к плоской груди. – Лучший способ это выяснить – позвонить в дверной звонок, мисс Крисхольм, – я открыл дверь шире. – Не зайдете? – Спасибо, – она осторожно пролезла мимо меня вместе с портфелем и папками и начала осматриваться. Хэтти бросила на нее один взгляд и умчалась в свою корзинку. – Ой, какая необычная комната, – женщина изучала ореховый буфет с креслами и одинаковые масляно-желтые лампы по обе стороны небольшого дивана. – Вы собираете ар-деко? – Нет, – коротко отозвался я. – Это моя мебель. Полагаю, вы не откажетесь от чашки чая. Я отошел, чтобы поставить чайник, оставив ее неловко переминаться с ноги на ногу в гостиной. Вернувшись, я обнаружил, что она все еще стоит, склонив голову набок, и изучает корешки моей коллекции послевоенных «Радио Таймс». – Прошу вас, сядьте, мисс Крисхольм, – мой голос звучал настойчиво. – Я не кусаюсь. Я и в самом деле не кусаюсь: следы зубов легко сличить. После такого побуждения она устроилась на краю кресла и воззрилась на бурбон. Последовавшая за этим речь явно была отрепетирована. – Мистер Моррисон, я уверена, вы читали в газетах, что из-за урезания расходов на здравоохранение местные больницы испытывают острую нехватку мест. – Боюсь, что не читаю газет с того момента, как в «Дэйли Миррор» перестали печатать «Трепыхания» на страничке комиксов, – признался я, – но слышал что-то в этом духе. – Ну, это значит, что некоторые из тех, кто приходят в больницу на обследование, больше не могут остаться там на ночь. Поскольку в прошлом вы были всегда готовы оказать помощь, мы хотели бы поинтересоваться, не могли бы вы взять к себе одного из таких пациентов. – Как надолго? – уточнил я. – И что за пациент? – Самое долгое – две недели, а пациент, которого я вам подобрала… – она закопалась в содержимое своего отвратительного портфеля, чтобы найти папку своей несчастной жертвы. – Это очень милая юная леди. У нее тяжелая форма диабета, и передвигается она в коляске. Не считая этого, она ничем не отличается от вас или от меня. Женщина одарила меня теплой улыбкой, потом быстро отвела взгляд. Возможно, почувствовала, что я не похож на других людей. И протянула мне фотографию, которая крепилась к медицинской истории толще, чем обычный еженедельный сценарий «Паренька Клитеро» – популярной радиопостановки BBC, по неизвестной причине так и не выпущенной потом на аудиокассетах. – Ее зовут Саския, – сказала мисс Крисхольм. – Не имеет достойных упоминания родственников и живет далеко от Лондона. Наша больница одна из немногих, где есть необходимое оборудование для сложного экспериментального лечения и испытаний препаратов, которые требуются таким людям. Ей отчаянно нужно место, где можно остановиться. Мы можем организовать для нее транспорт на каждый день. И будем крайне признательны, если вы решите помочь. Ей в самом деле некуда больше обратиться. Я внимательно изучал фотографию. Девушка оказалась прискорбно узкой в кости, с желтоватой, почти прозрачной кожей. Но у нее были красивые светлые волосы и строгие черты лица, напоминавшие молодую Сьюзи Кендалл в комедийной гармошке Роберта Хартфорд-Дэниса 1966 года «Человек-бутерброд», где Наш Норман играл – не наилучшим образом – ирландского священника. Более того, она идеально соответствовала моим планам. Женщина. Это определенно будет иначе. Я с улыбкой вернул фотографию: – Уверен, мы что-нибудь придумаем. Дневник, запись № 4, 23 октября Саския здесь, и я должен заметить, что для настолько больного человека она просто живчик. В ночь прибытия я наблюдал, как она с трудом пытается управлять креслом в квартире, не портя краску на плинтусах. Несмотря на много неудачных попыток, она справилась без единого слова протеста. Кстати, она тут уже два дня и, кажется, ни разу ни на что и ни на кого не пожаловалась. По-видимому, всю свою жизнь она была очень болезненной, и немногие врачи предполагали, что у нее будет шанс повзрослеть, так что она просто счастлива тому, что живет. Я разместил ее в свободной комнате, и девушка настояла на том, чтобы заполнить ее купленными в киоске у госпиталя цветами. Ее приняла даже Хэтти, которую никогда нельзя было назвать самой сговорчивой кошкой в мире. Поскольку моя квартира находится на втором этаже большого викторианского дома, Саския буквально заключена в четырех стенах – исключая проведенные в больнице часы. На визиты и обратно ее и кресло-каталку носят вверх и вниз санитары. В самую первую ночь я зашел в гостиную и обнаружил, что она просматривает мои размеченные и занесенные в каталог коробки с архивами комедий BBC. Только я начал раздражаться, как она повернулась ко мне и спросила, нельзя ли ей прослушать некоторые из них. Прежде никто и никогда не выказывал интереса к моей коллекции. Чтобы проверить Саскию, я спросил, какие передачи ей бы больше всего хотелось послушать. – Мне нравится Лесли Филлипс в «Военно-морской потехе», а еще Четверо Фрейзера и Хейеса, когда они играли для «Вокруг Горна», – она провела тонким пальцем по коробочкам с пленками. – И, разумеется, «Полчаса Хэнкока», хотя мне больше нравятся серии после того, как Андре Мелли заменили на Хэтти Жак. Внезапно я ощутил прилив подозрительности. Крошечной девушке не могло быть больше двадцати двух лет. Каким образом она могла быть настолько хорошо знакома с радиопрограммами, о которых тридцать лет было почти не слышно? – Мой отец был великим коллекционером, – пояснила она, словно подслушала мои мысли. – У него была привычка ставить старые передачи почти каждый вечер после обеда. Это одно из немногих постоянных воспоминаний, оставшихся у меня о родителях. Что ж, как и следовало ожидать, во мне зародилось сочувствие к бедному ребенку. – Я полностью понимаю твои чувства, – сказал я. – Стоит мне услышать, как Кеннет Вильямс говорит «Добрый вечер», и я сразу же вспоминаю о доме и камине. Это были такие счастливые дни. На протяжении следующего часа или около того я расспрашивал ее о других любимых воспоминаниях, связанных с фильмами и радиопрограммами. Несмотря на то, что больше общего между нами не нашлось, она по-прежнему с готовностью слушала мои веселые истории и училась. В одиннадцать она зевнула и сказала, что хочет лечь спать, так что я выпустил ее из гостиной. Прошлой ночью Саскию задержали в госпитале допоздна, и я уже лежал в постели, когда на лестнице раздалась тяжелая поступь санитара. Утром Саския спросила, не хочу ли я, чтобы она приготовила ужин. После первоначальных сомнений, связанных с проблемой гигиены – возникающих, когда твою еду готовит кто-то другой, – я согласился (в ресторанах я без устали расспрашиваю официантов о санитарных мерах). Более того, я предложил купить продукты для планируемого пира, но она настояла на том, чтобы зайти в магазин по пути из больницы. Несмотря на хрупкость, она требует независимости. Я куплю бутылку вина. После того как я столько времени оставался наедине с моими воспоминаниями, жить в квартире еще с кем-то очень непривычно. И все же это весьма замечательно. Дневник, запись № 5, 24 октября Какой захватывающий вечер! Я словно впервые по-настоящему живу. Сегодня вечером Саския вернулась рано. Она выглядела истощенной и бледной, но все равно трогательно прекрасной с ее увязанными в прихотливую косу светлыми волосами – и тут же отправилась на кухню, где провела несколько часов. Я организовал там рампу из досок, чтобы ей не пришлось подниматься из кресла, чтобы дотянуться до конфорок. Хэтти, которая чуяла, что готовился что-то вкусное, терлась у двери, пофыркивая и облизывая щеки. Чтобы развлечь Саскию во время готовки, я ставил на проигрывание диалоги из постановок «Паспорт в Пимлико» и «Банда с Лавердер Хилл», которые ребенком записал в местном кинотеатре. Правда, качество пленок было таким плохим – запись шла на катушечный магнитофон, который я тайком пронес в зал, – что тонкости кинофильмов, вероятно, по большей части остались ею незамеченными, особенно если учесть, что кухонная дверь была закрыта, а Саския гремела кастрюлями. Ужин оказался совершенно изумительным. Сначала мы ели вкуснейший суп с томатами и базиликом, а в роли основного блюда выступил замечательный лосось en croute[22 - Лосось в слоеном тесте.], за которым последовали сыр и печенье. Саския рассказала мне о себе, пояснив, что ее родители разбились насмерть на машине, когда она была маленькой. Из-за этой трагедии она вынуждена была переезжать от одних дальних и престарелых родственников к другим. Когда тот, с кем она оставалась, умер, ее швырнули в детский дом ожидать удочерения. Но поскольку проистекающие из диабета сложности обещали стать огромной нагрузкой для любого приемного родителя, ее никто не желал брать. Пока Саския говорила, она почти ничего не ела, скорее гоняла еду по тарелке. Диабет мешал ей наслаждаться многими вещами, но была надежда на то, что исследования, которые она проходит, откроют новые возможности в ее полной ограничений жизни. Обеденный стол был слишком низким для инвалидной коляски Саскии, так что мне пришлось пообещать сделать его повыше к завтрашнему обеду – который я, по собственному настоянию, собирался приготовить. Перспектива меня смущала, но потом я подумал: если с этим справилась калека, то и у меня получится. Саския настолько добрая и внимательная, такая отличная слушательница. Возможно, настало время ввести в обеденную беседу мою любимую тему. Дневник, запись № 6, 25 октября Произошла катастрофа! Все пошло не так с первой секунды – и это когда мы начали так хорошо ладить. Позвольте мне объяснить с самого начала. Еда. Еда, приготовленная мною этим вечером, была не так тщательно продуманна и далеко не так вкусна как то, что творила Саския. Частично это произошло потому, что я вынужден был задержаться на работе допоздна – все еще никаких признаков моего повышения, – так что большая часть магазинов оказалась закрыта, к тому же мне никогда не приходилось готовить для женщины. Результатом стал обед из микроволновки, который в середине оставался ледяным, но если Саскии это и не понравилось, она определенно не стала жаловаться. Вместо этого она одарила меня очаровательной широкой улыбкой – той, что она все чаще улыбается в моем обществе – и начала неторопливо жевать, слушая подробное описание оскорблений, ежедневно сыплющихся на меня в конторе. Я купил еще одну бутылку вина и, возможно, выпил слишком много – Саскии нельзя было пить до конца недели, – поскольку поймал себя на том, что начал излагать предмет беседы, Нашего Нормана, Маленького Человека, Завоевавшего Все Наши Сердца, еще до того, как мы покончили с главным блюдом. Желая представить тему в нужных рамках, я решил сперва затронуть основную хронологию съемок Нормана в кино, начиная с тринадцати с половиной секунд в «Свидании с мечтой» 1948 года. Из опасений утомить Саскию, я заблаговременно принял решение пренебречь всем, кроме наиболее существенных появлений Маленького Человека на сцене и в телевизоре, и в своих описаниях в основном придерживался классических вещей, обратив особое внимание на чудесный выход «Учась ходить» из фильма «В ногу» и десятиминутную серию «Чаеделание» из «Ранней пташки». Собираясь упомянуть появление Нормана с Руби Мюррей в 1956 в «Палладиуме»[23 - Театр в Лондоне.] на постановке «Раскрашивая город», я ясно понял, что интерес Саскии угасает. Она беспокойно ерзала в кресле, словно страстно желая выйти из-за стола. – Кто-то мог бы сказать, что тебе не нравится Норман Уиздом, – шутливо сказал я. – На самом деле, я не слишком большая его поклонница, это так, – неожиданно ответила она и добавила: – Простите, Стэнли, но у меня внезапно разболелась голова. С этими словами она удалилась в свою комнату, даже не предложив помыть посуду. Прежде чем лечь, я постоял у ее двери, прислушиваясь, но так ничего и не услышал. Дурные у меня предчувствия на этот счет. Дневник, запись № 7, 27 октября Она меня избегает. Я понимаю, в это трудно поверить, но другого объяснения быть не может. Прошлой ночью она вернулась поздно и отправилась прямиком в свою комнату. Когда я сунул голову в дверь, чтобы поинтересоваться, не желает ли она ночную чашку какао – признаю, на часах было три часа ночи, но я не мог заснуть, потому что беспокоился о Саскии, – она, кажется, едва могла удержаться в границах вежливости. Стоило мне войти в комнату, как ее глаза расширились, и Саския, словно защищаясь, подтянула одеяло, как будто мое присутствие вызывало у нее страх. Должен признать, я не в состоянии ее понять. Могла ли она меня обманывать, всего лишь притворяясь, что разделяет мои интересы, для какой-то тайной цели? Дневник, запись № 8, 1 ноября На работе сегодня сообщили о смерти Мика. Осложнения после гепатита; деталей, к своему раздражению, я не узнал, но получил отчетливое впечатление, что они были неприятны. Когда одна из секретарш начала плакать, я отпустил легкомысленное замечание, которое, боюсь, неверно истолковали; девушка посмотрела на меня с выражением крайнего ужаса на лице. Эта неряшливая маленькая проститутка запала на Мика и втайне строила с ним заговоры против меня. Мне захотелось дать ей какой-нибудь повод поужасаться, и я мимоходом задумался, как бы она выглядела связанной упаковочной веревкой и подвешенной в ливневом коллекторе. О чем только мы не думаем, чтобы скоротать день. Дома положение стало хуже. Сегодня Саския вернулась с приятелем, доктором, которого пригласила на чай. Пока она была на кухне, мы остались в гостиной вдвоем, и я заметил, что он вроде как изучал меня краем глаза. Вероятно, это была лишь профессиональная привычка, но все же взгляд заставил меня задуматься, не озвучила ли Саския каким-то образом подозрения в мой адрес – если предположить, что они у нее были, но это я считал маловероятным. После его ухода я объяснил Саскии, что приводить в дом мужчин, неважно, насколько хорошо ей знакомых – совершенно непозволительно. И ей хватило наглости развернуть кресло и обозвать меня старомодным! – Что, черт побери, ты имеешь в виду? – спросил я. – Стэнли, это нездорово – окружать себя вот этим всем, – пояснила Саския, жестом указав на расставленные в алфавитном порядке аудио- и видеокассеты и катушки, заполнявшие полки позади нас. – Большинство этих людей давно умерли. – Шекспир давно умер, – ответил я. – А люди его все еще ценят. – Но он писал пьесы и сонеты бесконечной красоты, – настаивала она. – А люди, которых ты слушаешь, просто работали комиками. Стэнли, это мило – коллекционировать вещи, но эти вещи никогда не предназначались для того, чтобы их воспринимали всерьез. Нельзя строить на них свою жизнь. Тембр ее голоса меня раздражал, чего я не замечал прежде. Она самодовольно откинулась в кресле, и на секунду мне захотелось ее придушить. Думая об этом, я чувствовал, как мое лицо неуклонно краснеет. – Почему нельзя ценить этих людей? – крикнул я, подбежал к полкам и достал несколько любимых лент. – Большинство из них вели грустную жизнь, наполненную трудностями и болью, но они вызывали у людей смех – во время войны и последовавших за ней лет суровой экономии. Они прошли через бедность, болезни и муки. Все включали радио, чтобы их услышать. Они помогали людям выжить. Они дарили стране счастливые воспоминания. Почему бы не помнить их за то, что они сделали? – Хорошо, Стэнли. Извини – я не хотела тебя расстраивать. Она протянула руку, но я ее оттолкнул. Только тогда я заметил, что мои щеки мокры, и отвернулся, стыдясь. Только подумать, меня довели до такого состояния, заставили защищаться в моем собственном доме – и сделала это женщина, да еще прикованная к инвалидной коляске. – Наверное, сейчас не лучшее время об этом говорить, – сказала Саския. – Но я покину Лондон раньше, чем предполагалось поначалу. Точнее, я уеду домой завтра. Обследования не заняли столько времени, как думали доктора. – Но каковы результаты? – спросил я. – Они уже составили список рекомендаций и отправят его моему семейному врачу. Он примет решение, какое лечение необходимо. Я поспешно взял себя в руки и издал ряд подобающих вежливых звуков, выражавших разочарование ее скорым отбытием. Но внутри частичка меня ликовала. Понимаете, я наблюдал за ее руками, лежавшими на подлокотниках кресла. Они дрожали. И она лгала. Дневник, запись № 9, 2 ноября Мне нужно многое рассказать. После вечерней ссоры мы оба понимали, что достигли нового уровня в наших отношениях. Игра началась. Саския отвергла примирительную чашку чая и укатилась прямиком в спальню, неслышно заперев за собой дверь. Я знаю это потому, что пытался открыть ее в два часа ночи и слышал в темноте, как у Саскии перехватило дыхание в тот момент, когда я повертел ручку. Я вернулся в спальню и принудил себя там и оставаться. Мы лежали в кроватях, не сомкнув глаз от тревоги, и ночь тянулась медленно. Утром я ушел рано, чтобы мне не пришлось обмениваться с Саскией лицемерными любезностями за завтраком. Я знал, что к тому времени, как вернусь домой, ее уже не будет. И это, думаю, устраивало нас обоих. Я не обманывал себя: она была опасной женщиной; слишком независимой, слишком свободомыслящей, чтобы стать моим другом. Мы могли быть только врагами. И я для нее был опасен. Я наслаждался ее обществом, но теперь она окажется в безопасности только вдали от меня. К счастью, я никогда больше ее не увижу. Или так мне казалось – поскольку тем вечером все изменилось со скоростью наступающего будущего. О, как все изменилось. Утром по прибытии на работу я обнаружил короткую записку, призывавшую меня в кабинет начальника. Естественно я предположил, что мне – наконец-то – собираются объявить о повышении. Представьте себе мое потрясение, когда в ходе пятиминутной беседы выяснилось, что я вовсе не получу должности – меня увольняли! У меня «не складывалось» с новыми сотрудниками, и, поскольку отдел «оптимизировался», они меня «отпускали». В зависимости от моей реакции на новости, они готовы были выдать мне щедрое выходное пособие – при условии, что я уйду сразу, чтобы они могли тут же приняться за «производственные изменения». Я не стал жаловаться. Подобное происходило много раз в прошлом. Я «не вписываюсь». Это просто факт, я говорю это не с целью добиться сочувствия. Интеллект – всегда помеха популярности. Я принял деньги. Расстроившись, но одновременно радуясь избавлению от подлых коллег, я отправился домой. К тому времени, как я добрался до парадной, пошел сильный дождь. Подняв взгляд, я с удивлением увидел сквозь ветви темных платанов свет в окнах. Потом я понял, что Саския полагалась на организованный советом транспорт, и, поскольку совет никогда не был в состоянии назначить конкретное время, все еще находилась дома. Я знал, что придется выжать самоконтроль досуха, чтобы и дальше вести себя как полагается вежливому и цивилизованному человеку. Поворачивая в замке ключ, я внезапно услышал внутри звуки ударов. Резко распахнув дверь, я прошел в гостиную и обнаружил, что там никого нет. Звуки исходили из моей спальни. Чувствуя, как в груди поднимается волна оцепенения, я на цыпочках прошел по коридору, старательно избегая скрипучих досок. Я медленно встал на пороге. Саския в своей коляске оказалась на противоположном конце комнаты, спиной ко мне. Дверцы гардероба были широко раскрыты, и она смогла вытащить на пол один из тяжелых массивных ящиков. Каким-то образом почуяв, что я стою позади, она развернула кресло. На ее лице застыло выражение глубокой тревоги. – Что ты сделал с остальными? – тихо спросила она дрожащим голосом. Она вытащила из мешков несколько освежителей воздуха, и в комнате воняло лавандой. – Тебе нельзя сюда заходить, – объяснил я так спокойно, как только мог. – Это моя личная комната. Я вошел и закрыл за собой дверь. Саския подняла глаза на картинки, пришпиленные к стенам вокруг. Блеклая монохромность фотографий тысяч знаменитостей, казалось, вбирает свет. – Саския, ты же умная девушка. Современная девушка. Но в тебе нет почтения к прошлому. – Прошлому? Она смахнула упавшие на глаза тонкие волосы, и я увидел, что Саския вот-вот разрыдается. – Какое отношение прошлое имеет к этому? – она пнула пластиковый мешок и тот упал на бок, вывалив на ковер гниющие человеческие останки. – Абсолютное, – ответил я, сделав шаг вперед. Я не нападал, мне просто нужно было добраться до шкафчика у кровати. – В прошлом все было на своем законном месте. – Я знаю о твоем прошлом, Стэнли! – крикнула Саския и крутанула колеса коляски, прижавшись спиной к гардеробу и отвернувшись от вонючей массы. – Сестра Кларк мне все рассказала. – Что рассказала? – искренне удивившись, я остановился. Сестра Кларк едва со мной разговаривала. – Я знаю, что с тобой случилось. Вот почему я здесь. Она расплакалась и вытерла нос тыльной стороной руки. Мешок осел, и из него что-то выпало, непристойно булькнув. – Она говорит, у тебя было просто ужасное детство. Сексуальное насилие, жестокость. Каждый день ты жил в страхе. Прежде чем власти вмешались, отец тебя почти убил. Не понимаешь? Вот почему ты так одержим такими вещами, этой ерундой. Это как болезнь. Ты просто пытаешься снова привести все в порядок. – Это чертово вранье! – закричал я. – Мое детство было идеальным. Ты придумываешь! – Нет, – она потрясла головой, роняя сопли. – Тогда, в первую ночь на кухне, я видела знаки. Сигаретные ожоги на твоих руках. Порезы, такие глубокие, что шрамы никогда не зарастут. Я подумала, что знаю, что ты чувствовал. Что это похоже на меня. Постоянно отпихивают, всегда все выше тебя, постоянно боишься. Я не ожидала ничего подобного. О чем ты думал? – Ты уверена, что не понимаешь? – я снова двинулся к шкафу. – Я такой человек, которого никто не замечает. Я невидим, пока на меня не укажут. Я живу в своем мире. Я даже не ординарный, я ниже этого. Добравшись до шкафа, я медленно выдвинул ящик и начал на ощупь копаться внутри. Саския пыталась скрыть панику, пыталась найти выход. – Но я не один, – объяснил я. – Таких как я много. Я вижу их просящими милостыню на улицах, выпрашивающими еду в пабах, колющимися в подворотнях. Для них детство – это шрам, который никогда не заживет, и все же они пытаются ковылять дальше. Я прекращаю это ковыляние, Саския. Мисс Крисхольм говорит, что я – ангел. Мои пальцы обхватили рукоять ножа для разделки мяса, но его кончик застрял в дальней стенке ящика. Приложив усилие, я его высвободил и опускал руку, пока лезвие не прижалось к бедру. Услышав звук за спиной, я обернулся. Эта способная довести до белого каления девица с поразительной скоростью открыла дверь и выкатилась наружу. Я выбежал в гостиную и обнаружил ее кресло у полок с архивами. Саския, наполовину вывалившись из кресла, сжимала в пальцах пачку невосстановимых пленок семьдесят восьмого года с талантами из шоу Фланагана и Аллена. – Оставь их! – заорал я. – Ты не понимаешь! Она повернулась ко мне с выражением расчетливой злобы на лице и подняла записи над головой. Если я нападу на нее сейчас, она наверняка их уронит. – Почему ты убил этих людей? – просто спросила она. На миг я растерялся. Она заслуживала объяснения. Я провел по острию ножа большим пальцем левой руки и вздохнул, когда плоть медленно расступилась, открывая дорогу боли. – Я хотел исправить их прошлое. Дать им то, что может утешить. Тони Хэнкока. Воскресные обеды. «Семейных любимцев»[24 - Радиопрограмма BBC.]. Улыбчивых полицейских. Нормана Уиздома. Дать им свободу воспоминаний. Должно быть, я был небрежен, и Саския заметила нож. Кассеты выскользнули из ее пальцев на пол. Не думаю, что хоть одна разбилась, но Саския прокатилась вперед, и несколько кассет хрустнули под колесами. – Я не могу вернуть тебе прошлое, Саския, – сказал я и направился к ней, размазывая по лезвию кровь из пульсирующего болью пальца. – Сожалею, потому что мне бы этого хотелось. Она закричала, вываливая на себя с полок кассеты и катушки, раскидывая их по ветхому ковру. Потом ухватилась за металлическую раму всего шкафа, словно пытаясь оторвать его от стены. Я стоял и смотрел, завороженный ее ужасом. Услышав знакомый стук тяжелых ботинок, торопливо поднимавшихся по лестнице, я повернул нож и резко вонзил его в свою грудь. Это было рефлекторное действие, словно я все время собирался так поступить. Как я и предполагал, боли не было. Те из нас, кто страдал так долго, больше не испытывали боли. Дневник, запись № 10, 16 ноября И вот я сижу на скамье с чистой гибкой повязкой на животе. Щетинятся камеры с микрофонами. Передо мной двадцать испытующих лиц, и уже начали задавать по-настоящему глубокие вопросы. Глупая полисменша, которая, не проявив и капли воображения, допрашивала меня в начале срока заключения, невероятно напоминала Ширли Абикар, австралийскую цитристку, роскошно сыгравшую роль возлюбленной Нормана в модной комедии 1954 года «К лучшему» – хотя критик «Вечерних новостей» счел их совместные сентиментальные сцены неловкими. Думаю, мне понравится новая роль. Газеты дерутся за мою историю. Они уже сравнивают меня с Нильсеном и Сатклиффом, хотя я бы предпочел сравнение с Кристи или Криппеном[25 - Имеются в виду британские серийные убийцы Деннис Нильсен и Питер Сатклифф, а также Реджинальд Кристи и доктор Харви Криппен.]. Забавно, что все помнят имена убийц, и никто – жертв. Если они хотят знать, я скажу все – пока они позволяют заодно рассказывать о прочих моих любимых вещах. Мое прошлое безопасно. Мое будущее известно. Мое настоящее принадлежит Норману. [1993] Харлан Эллисон Мефистофель в Ониксе [26 - MEFISTO IN ONYX by Harlan Ellison® copyright © The Kilimanjaro Corporation 1993. Originally published in Mefisto in Onyx. Reprinted by arrangement with, and permission of, the author and the author’s agent, Richard Curtis Associates, Inc., New York, USA. Harlan Ellison® is a registered trademark of The Kilimanjaro Corporation.© Перевод. Д. Приемышев, 2016.] Редакторская работа тяжела, но кто-то должен ее делать. К несчастью, Рэмси, который является профессиональным писателем, пришел к выводу, что больше не может отдавать столько сил раскопкам в грудах присылаемых работ. Поэтому он пришел к неохотному выводу, что пятый том Best New Horror станет последним, в создании которого он примет участие в качестве соредактора. Наше пятилетнее сотрудничество меня, без сомнения, радовало, и Рэмси великодушно остался неофициальным советником и хорошим слушателем в рамках серии на протяжении последующих лет. На пятом томе в Robinson решили сделать полное переоформление книги. И слава богу. Новый, улучшенный логотип, раздельная обложка и великолепная графика Луиса Рея, которую подчеркивало частичное лакирование, – и книга, наконец, производила то впечатление, какого заслуживала. Также это привело к тому, что Carroll & Graf отказались от альтернативного издания в твердом переплете в пользу переоформленного массового издания в мягкой обложке. Это, наконец, вернуло циклу ощущение единства. Общий объем книги составлял теперь больше пяти сотен страниц, «Предисловие» вышло на обычные двадцать пять, а «Некрологи» выросли до четырнадцати. В нашей последней совместной редакторской статье мы с Рэмси пустились в рассуждения о текущем состоянии цензуры по обе стороны Атлантики. Заключение было таким: «До тех пор пока такие дискуссии могут раздуваться циничными средствами массовой информации, политиками-гипокритами[27 - Гипокрит – здесь: лицемер, притворщик.]и плохо информированным общественным мнением, нам следует оставаться настороже. Слишком легко использовать книги и фильмы жанра ужасов в качестве козла отпущения для экономических и социальных провалов. Большинство разумных людей осознает, что фантастика есть только отражение жизни. Настоящие проблемы находятся где-то еще…». За прошедшие пятнадцать лет не произошло ничего, что могло бы изменить это мнение. Среди двадцати девяти отобранных для серии работ впервые оказался рассказ невероятно талантливого автора Терри Лэмсли, а также завоевавшая Британскую премию фэнтези работа Денниса Этчисона «Собачий парк». Собственно, мы с Рэмси посвятили книгу Деннису в связи с нашей с ним первой поездкой в Мексику несколькими годами ранее, в ходе которой Деннис играл роль неустрашимого проводника. Выбрать историю, достойную представлять этот том, было просто. Харлан Эллисон известен тем, что с ним порой сложно работать. И тем не менее, сталкиваясь с этим человеком по работе на протяжении нескольких лет, каждый раз я находил его исключительно приятным и доброжелательным. Собственно, когда речь заходит о публикации его работ, он – совершенный профессионал, а это качество редакторы всегда ценят. В то время завоевавшая премию Брэма Стокера повесть «Мефистофель в ониксе» была одной из самых объемных работ, написанных Харланом в последние годы. Кроме того, она, безо всяких сомнений, была и самой сильной… Один раз. Я переспал с ней только один раз. Мы были друзьями одиннадцать лет – и до того, и после, – но это было одной из таких странных штук, одним из этих безумных порывов: два человека, наедине, в канун Нового года смотрят взятую напрокат кассету «Братьев Маркс». Просто чтобы не пришлось выбираться с толпой идиотов, гудеть, притворяться, что хорошо проводим время, хотя на деле мы всего лишь напивались бы, улюлюкали, блевали на слишком медленных прохожих и тратили больше денег, чем могли себе позволить. И мы выпили слишком много дешевого шампанского, и слишком часто падали с дивана, смеясь над Харпо. Слишком часто оказывались на полу одновременно. И вот уже наши лица оказались слишком близко, моя рука у нее под юбкой, а ее – у меня в штанах… Но это случилось всего лишь один раз, ради всего святого! Превращать случайный, ни к чему не обязывающий секс во что-то грандиозное! Она знала, что я вмешиваюсь в чужие сознания, только когда нет никакого иного способа добыть бакс. Или я забывался и делал это в момент человеческой слабости. После такого всегда чувствуешь себя грязным. Войдите в мысли лучшего из живших людей, даже святого Фомы Аквинского – это для примера, просто чтобы выбрать совершенно колоссального человека, у которого, как можно подумать, сознание настолько чистое, что его можно есть (перефразируя мою мать), – и когда вы выберетесь, то поверьте на слово, вам захочется принять долгий душ из дезинфектанта. Поверьте: в чужой пейзаж я отправляюсь, только когда делать больше ничего не остается, нет никакого другого решения… или если забываюсь и все равно делаю это в минуту слабости. Например, когда налоговики пихают меня ногами в огонь, или если меня хотят обворовать, ограбить или, может, убить. Или если мне требуется выяснить, не пользовалась ли конкретная «она», с которой я нынче встречаюсь, чужой грязной иглой или не занималась ли сексом, не принимая достаточно серьезных мер предосторожности против СПИДа. Или если коллега забрал себе в голову меня подставить, чтобы я совершил ошибку и произвел на босса плохое впечатление, а потом снова оказался в очереди безработных. Или… Это на несколько недель превращает меня в развалину. Отправляюсь прогуляться по пейзажу, пытаясь подобрать маленькую инсайдерскую безделицу на тему сделки с ценными бумагами, а выхожу с такими же пустыми карманами, зато весь в грязи от похождений того парня. Я потом несколько дней приличной женщине в глаза смотреть не могу. Администратор в мотеле говорит мне, что все комнаты заняты, и что он чертовски сожалеет, но мне придется проехать еще тридцать миль, чтобы найти свободное местечко? Я вкатываюсь в его пейзаж и обнаруживаю, что он полон неоновых знаков со словом «ниггер», и тогда я завожусь и бью этого сучьего сына так крепко, что у его бабушки кровь носом идет. Потом обычно приходится прятаться три или четыре недели. Автобус вот-вот уходит, я впрыгиваю в голову водителя и нахожу его имя, чтобы заорать: «Придержи минутку, Том» – или Джордж, или Вилли, – и получаю удар по обонянию всем тем чесноком, который он ел последний месяц, потому что доктор ему сказал, что чеснок полезен для его организма. И у меня начинается рвота, я выламываюсь из пейзажа и не только упускаю автобус, но еще и желудок так крутит, что приходится сесть на грязный бордюр и ждать, пока желчь успокоится. Заглядываю в голову потенциальному работодателю, чтобы выяснить, не собирается ли он меня обдурить, и выясняю, что он – часть огромной ширмы над производственными преступлениями, из-за которых погибли сотни людей, когда та или эта по дешевке сделанная муфта, втулка или шарнир не выдерживают и разламываются, а несчастные люди с криками падают на тысячи футов к своей гибели. Попробуй потом попытаться принять такое предложение, даже если уже месяц не платил за аренду. Ни за что. Именно так: я прислушиваюсь к пейзажу, только когда мне поджаривают ноги. Когда какая-то тень без устали следует за мной из переулка в переулок. Когда работающий с гипсокартоном парень, которого я нанял, чтобы исправить то, что натворил протекающий душ, одаряет меня вялой улыбкой и счетом на три сотни и шестьдесят баксов выше оценочной стоимости. Или в момент простой человеческой слабости. Но это на несколько недель превращает меня в развалину. На несколько недель. Потому что вы не можете, просто не можете, абсолютно не можете знать, каковы в действительности, по-настоящему люди, пока не прогуляетесь по их пейзажу. Если бы Аквинский обладал моими способностями, он бы быстро стал отшельником, временами посещая лишь разум овцы или ежа. В момент простой человеческой слабости. Вот почему за всю мою жизнь – а насколько я могу припомнить, занимаюсь я таким начиная с пяти или шести лет, может даже раньше, – из всех встреченных людей было только одиннадцать или двенадцать таких, кто знали, что я умею «читать мысли», с кем я позволил себе сблизиться. Трое из них никогда не применяли это знание против меня и не пытались меня использовать или убить, когда я отвернусь. Двое из этих троих были моими матерью и отцом, парой милых пожилых чернокожих, которые подобрали меня на старости лет и которые уже мертвы – хотя, вероятно, все еще обо мне беспокоятся, даже в лучшем мире. По ним я очень, очень скучаю, особенно в такие минуты. Остальные восемь или девять так завелись от этого знания, что позаботились о том, чтобы я не приближался к ним и на милю – одна даже переехала в другой штат просто на всякий случай, хотя ее мысли были чертовски более скучными и невинными, чем ей хотелось бы думать, – либо пытались размозжить мне голову чем-нибудь тяжелым, когда я отвернусь. Я до сих пор чувствую разрыв ключичного сочленения: он убийственно ноет за пару дней до дождя. Или же они пользовались мной, чтобы заработать баксов. Им не хватало разума, чтобы осознать простую вещь: если я мог зарабатывать крупные суммы своими способностями, какого дьявола я жил, еле сводя концы с концами, как какой-то студент-переросток, который боится оставить университет и повзрослеть? Вот эти были тупыми мудилами. Из тех троих, кто никогда не использовал знание против меня, третьей была Эллисон Рош. Которая в середине мая, в середине среды, посреди Клантона, что в штате Алабама, сидела на табурете рядом со мной, выдавливала кетчуп на гамбургер от «Ол-Американ»[28 - Видимо, речь идет о сети закусочных All American Burger.] и давила на воспоминание о том проклятом кануне Нового года с сексуальной интерлюдией, Харпо и его братьями. Мы были только вдвоем, не считая повара, и она ждала моего ответа. – Я охотнее позволю скунсу сбрызнуть мне штанину, – ответил я. Она вытянула из хромированного держателя салфетку и вытерла красные капли, которые украсили столешницу, перелетев через покрытую семенами кунжута булочку. Посмотрела на меня из-под густых блестящих ресниц. Должно быть, такое вот нетерпение, такой взгляд фиалковых глаз безотказно работали, когда она направляла их на какого-нибудь грубого свидетеля защиты. Эллисон Рош работала главным заместителем окружного прокурора в округе Джефферсон, а кабинет ее располагался в Бирмингеме, Алабама. Недалеко от места, где мы тайно встретились за бургерами от «Ол-Американ». Спустя три года после того, как мы выпили многовато шампанского, посмотрели взятую напрокат черно-белую комедию из тридцатых годов и занялись черно-белым сексом. На редкость дурацкий канун Нового года. Друзья на протяжении одиннадцати лет. И один раз, всего один. Превосходный пример, что случается в момент человеческой слабости. И я не говорю, что оно не было потрясающе, потому что было. Совершенно потрясающе. Но мы никогда этого не повторяли. И мы никогда не вспоминали об этом с того утра, когда открыли глаза, посмотрели друг на друга так, как смотрят на взорвавшуюся банку сардин, и одновременно сказали: «О, господи». Никогда – до этого незабвенного дня в этой забегаловке, где я встретился с Элли. Объехал Монтгомери, чтобы подхватить ее с полдороги – после своеобразного приглашения по телефону. Не могу сказать, чтобы повар Мистер Ол-Американ был особенно счастлив видеть шкуру моего цвета у своей стойки, но я не стал лезть ему в голову и позволил думать, чего ему хочется. Снаружи времена меняются, но внутренний пейзаж остается грязным. – Все, чего я прошу – это чтобы ты с ним поговорил, – сказала Эллисон. И одарила меня тем самым взглядом. Сложный взгляд. Он не совсем честен, но и не вполне лицемерен. Он играет на моих воспоминаниях о той единственной ночи, которую мы провели в постели. И он нечестен ровно настолько, чтобы упирать на ту часть ночи, которую мы провели на полу, на диване, на кофейной стойке между столовой и кухонькой, в ванной; на те примерно девятнадцать минут, проведенных в завалах ее бесконечных пар туфель в шкафу в прихожей, где пахло кедром и новизной. Она одарила меня взглядом – и не упустила ничего из тех воспоминаний. – Я не хочу с ним разговаривать. Мало того, что этот человек – кусок дерьма, а у меня есть дела поважнее, чем отправляться в Атмор и гулять по больному разуму этого психованного сукина сына. Могу я напомнить, что из ста шестидесяти или ста семидесяти человек, которые умерли там на электрическом стуле – начиная с самой первой «Желтой Мамы»[29 - Прозвище, данное в Алабаме электрическому стулу, который использовался при казнях с 1927 года.], которую они пустили на слом в 1990, – примерно сто тридцать были цветными? И не стоит предполагать, что цвета были хоть на тон светлее этой вот чашки кофе слева от тебя. То есть: будучи слишком хорошо образованным афроамериканцем, который ценит всю полноту негритянства в своей крови, я недостаточно безумен, чтобы испытывать желание посетить расистское «исправительное учреждение» вроде тюрьмы Холмана, благодарю покорно. – Ты закончил? – спросила она, вытирая губы. – Да, я все сказал. Дело закрыто. Найди еще кого-нибудь. Это ей не понравилось. – Нету больше никого. – Должны быть. Где-то. Проверь исследования в Дюкском Университете. Позвони в «Фортеанское общество»[30 - Организация, созданная в 1931 году Тиффани Тэйром с целью пропагандирования идей и личности публициста и «исследователя непознанного» Чарльза Форта.]. В «Менсу»[31 - Старейшая организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта.]. В «Рискуй!».[32 - «Рискуй!» (англ. Jeopardy!) – телевикторина, популярная во многих странах мира. Впервые появилась на американском канале NBC в 1964 г. и продолжается до настоящего времени. Российский аналог, созданный по лицензии – «Своя игра».] На какую-нибудь горячую линию мистиков-астрологов. Разве нет какого-нибудь наполовину выжившего из ума сенатора с помощником на полную ставку, который пытался бы в последние лет пять протащить через правительство штата закон по финансированию бредового исследования вроде этого? Что насчет русских… теперь, когда Империя Зла пала, вы должны бы получить весточку про их успехи с кирлиановыми аурами[33 - Кирлианова аура – свечение электроразряда на поверхности предметов, помещенных в переменное электрическое поле высокой частоты.], или над чем там эти кретины работали. Или ты могла бы… – Руди, хватит! – заорала она во всю глотку. Повар уронил лопатку, которой отскребал гриль. Глядя на нас, он поднял инструмент, и на его лице – в разум я не лез – было написано: «Если эта белая сука издаст еще звук, я вызываю копов». Мой ответный взгляд ему не понравился, и повар вернулся к своему занятию, готовясь к наплыву посетителей после завершения рабочего дня. Но по напряженной спине и углу, под которым он склонил голову, я понял, что он этого не забудет. Я наклонился к Эллисон, посерьезнел, насколько смог, и очень тихо, очень мягко сказал: – Элли, подруга, послушай меня. Ты – одна из немногих, на которых я могу положиться, причем уже долгое время. Мы давно знакомы, и ты никогда, ни разу не заставила меня ощутить себя фриком. Так что ладно, я тебе доверяю. Я доверяю тебе кое-что, что причиняет мне невероятную, дьявольскую боль – знание, которое может привести меня к смерти. Ты никогда меня не предавала и никогда не пыталась использовать. До сих пор. Это впервые. И тебе придется признать, что это даже менее логично, чем если бы ты сказала: «я проигралась до последнего цента и должна куче народу миллион баксов, так что не мог бы ты отправиться в Вегас или Атлантик-сити, прогуляться по разумам каких-нибудь опытных игроков в покер и выиграть достаточно денег, чтобы меня не пристрелили наемные головорезы». Даже такое – как бы жутко это ни звучало – даже такое было бы проще понять! Эллисон приняла несчастный вид. – Больше никого нет, Руди. Прошу тебя. – Проклятье, в чем тут дело? Давай, скажи мне. Ты что-то скрываешь, или не говоришь всего, или лжешь про… – Я не лгу! Во второй раз она внезапно разозлилась на меня до такой степени. Ее крик разбрызгался по белым плиткам стен. Повар крутнулся на пятках, сделал шаг в нашу сторону, и я прыгнул в его пейзаж, пригладил искусственный газон, осушил грозовые облака и предложил ему пойти перекурить у задней двери. К счастью, в этот час в «Ол-Американ Бургер» не было других посетителей, и он послушался. – Успокойся, ладно? Ради всего святого. Она скомкала салфетку в шарик. Эллисон лгала, скрывала, придерживала информацию. Чтобы это понять, не нужно было быть телепатом. Я ждал, глядя на нее с тихим, осторожным недоверием, и, наконец, она вздохнула, и я подумал: «Сейчас будет». – Ты читаешь мои мысли? – Не оскорбляй меня. Мы слишком давно друг друга знаем. Она выглядела расстроенной. Фиалковый цвет глаз стал глубже. – Прости. Но она не продолжила. Я не собирался позволять обойти себя с фланга. Я ждал. Через некоторое время она тихо, очень тихо проговорила: – Думаю, я в него влюбилась. Я знаю, что верю ему, когда он говорит, что невиновен. Такого я никак не ждал. Я даже не нашелся, что ответить. Это было невероятно. Просто, мать его, невероятно. Эллисон была заместителем окружного прокурора, она выступала против Генри Лейка Спаннинга по обвинению в убийстве. И речь не просто об одном случайном убийстве, что случаются в пылу ссоры субботней ночью, о которых глубоко сожалеют утром воскресенья, и за которые в независимом штате Алабама казнят посредством электрического стула – вне зависимости от сожалений. Нет, тут была серия из самых отвратительных, самых тошнотворных убийств за историю Алабамы, историю Великолепного Юга, историю Соединенных Штатов. Может, даже за историю всего несчастного человеческого мира, которая по бедра в бессмысленно пролитой крови невинных мужчин, женщин и детей. Генри Лейк Спаннинг был монстром, ходячей заразой, машиной-убийцей без совести и без единого намека на сходство с тем, что можно было бы счесть приличным человеком. Он прорубил путь через полдюжины штатов. Поймали Генри в Хантсвилле, в мусорном контейнере позади супермаркета, где он творил что-то настолько мерзкое и бесчеловечное с останками шестидесятипятилетней уборщицы, что даже таблоиды не вдавались в подробности, остановившись на слове «невыразимо». И он как-то ушел от полиции. И как-то он выскользнул из их сети. И он как-то узнал, где живет лейтенант, ответственный за операцию по его поимке. И как-то он пробрался в тот район, пока лейтенант занимался установкой дорожных заграждений, и выпотрошил его жену и двух детей. И кошку. А потом было еще несколько убийств в Бирмингеме и Декейтере, и к тому времени он настолько капитально свихнулся, что его снова поймали – и второй раз уже не выпустили и довели до суда. И Элли обвиняла это придонное чудовище. И – ох, что это был за цирк. Во второй раз Генри поймали – и задержали – в округе Джефферсон, который стал сценой для трех самых тошнотворных его убийств. Несмотря на это, поскольку он совершал убийства (с настолько схожим modus operandi[34 - Образ действия (лат.). В юриспруденции – способ совершения преступления.], что не было сомнений, кто преступник) в двадцати двух из шестидесяти семи округов, все они до одного хотели провести суд на своей территории. А еще он совершал убийства в пяти других штатах, что доводило число жертв до пятидесяти шести человек. Каждый из этих штатов хотел выдачи Генри. И вот насколько умным, быстрым и умелым прокурором была Элли: каким-то образом она ухитрилась дружески побеседовать с главным прокурором штата, как-то напустила на него свой фиалковый взгляд и как-то проболтала с ним достаточно долго, чтобы убедить создать законный прецедент. Главный прокурор штата Алабама разрешил Эллисон Рош объединить иски, много официальных обвинений в одно, чтобы заставить Спаннинга отвечать в суде за двадцать девять убийств, совершенных на территории Алабамы, одновременно. Она методично обосновала высшим судам штата, что Генри Лейк Спаннинг представляет в настоящем времени такую явную угрозу для общества, что обвинение готово пойти на риск – большой риск! – и попробовать объединенное рассмотрение в духе «все или ничего». Потом она ухитрилась пригладить перышки всем остальным жаждущим назначения прокурорам в двадцати одном округе и собрала такое ослепительное дело, что оно лишило зрения всех, включая защитника Спаннинга, который орал о законности составных исков с той самой секунды, когда Эллисон это предложила. И она получила быстрый вердикт жюри по всем двадцати девяти случаям. А потом она разошлась по-настоящему на стадии определении наказания и обосновала остальные двадцать семь убийств из пяти других штатов по их идентичному жуткому почерку. В результате не осталось ничего иного, как приговорить Спаннинга – по всем пятидесяти шести убийствам – к тому, что пришло на смену «Желтой Маме». И пока политики и бонзы по всему штату шептались, примеряя имя Элли к посту повыше, Спаннингу предстояло усесться на новый электрический стул в тюрьме Холмана, построенный бостонской компанией Фреда А. Лейхтера. 2640 вольт чистой искристой смерти за двухсотсороковую долю секунды, в шесть раз быстрее одной сороковой секунды, которая требуется мозгу, чтобы ощутить происходящее. Как по мне, это уж слишком гуманный исход – более чем трехкратное превышение летальной дозы в 700 вольт, которая уничтожает мозг – для урода вроде Генри Лейка Спаннинга. Но если нам повезет – а назначенный для казни день уже почти настал, – если нам повезет, если существуют Бог и Справедливость, и Естественный Ход Вещей, и все эти приятные штуки, тогда Генри Лейк Спаннинг, эта грязь, эта гниль, это нечто, созданное, только чтобы разрушать… тогда он превратится в кучку гребаного пепла, которую кто-нибудь мог бы разбросать в цветочном саду, предоставляя этому упырю единственный шанс принести какую-то пользу человеческой расе. Вот что это был за парень, с которым мне предлагалось «поговорить» в тюрьме Холмана в Атморе, штат Алабама, по желанию моей приятельницы Эллисон Рош. Там, где он сидел, в блоке смертников, ожидая, когда его больную голову обреют, штанины разрежут, а язык зажарят до черноты, какая царит в желудке овцы… там, в Холмане, по желанию моей приятельницы Эллисон, мне требовалось «поговорить» с одним из самых кошмарных существ, созданных для убийства, считая от акулы-молот – которая обладала неизмеримо большим запасом пристойности, чем когда-либо проявлял Генри Лейк Спаннинг. Отправляйся, Мистер Телепат, мило поболтай, войди в его пейзаж и прочитай мысли, и воспользуйся своей изумительной, легендарной силой экстрасенсорного восприятия, этой классной, шикарной способностью, которая всю жизнь делала из тебя бродягу. Ну, не совсем бродягу: у меня есть пристойная квартира, и есть пристойный, пусть и не постоянный, заработок. И я стараюсь следовать предупреждению Нельсона Олгрена[35 - Нельсон Олгрен (настоящее имя – Нельсон Олгрен Абрахам; 1909–1981) – американский писатель. Лауреат Национальной книжной премии (1950).] – никогда не связываться с женщинами, чьи проблемы больше моих собственных. Иногда у меня даже появляется машина. Правда, не сейчас, потому что «Камаро» вернули владельцу из-за того, что я не выплачивал взносы – и это был не Гарри Дин Стентон или Эмилио Эставес. Но бродягу в том смысле – как там говорит Элли? – а, точно: я не «реализовываю свой полный – и огромный – потенциал». Бродягу в том смысле, что я не могу удержаться на работе; увольняют к хренам собачьим – и это несмотря на полученное в Родосе образование уровнем настолько выше того, на что мог бы рассчитывать бедный нигга вроде меня, что самолично Родос раздулся бы от чертовской гордости. Бродягу, по большей части, несмотря на выдающееся образование Родоса, несмотря на наличие двух добрых, умных, любящих родителей – даже приемных родителей. Дьявол, особенно приемных родителей, которые умерли с печальным осознанием, что их единственный ребенок проведет жизнь странствующим неудачником, неспособным обеспечить себе комфортную жизнь или создать нормальную семью и вырастить детей без страха передать им этот особенный личный кошмар… эту мою изумительную способность, воспетую в песнях и рассказах… и которой, кажется, больше никто не обладает, хотя я знаю, что другие должны быть, где-то, когда-то, как-то! Давай, мистер Чудо-Чудесное, сияющий черный Калиостро современности, давай, используй эту суперклассную, прикольную способность, наличие которой легковерные идиоты и кретины, верящие в существование летающих блюдец, пытаются доказать как минимум пятьдесят лет, которую никто кроме меня не смог получить в таком виде, меня, который выделился вот таким образом. И позвольте мне рассказать вам о том, что значит – так выделяться, братья мои. Вот я, вот он я, Руди Пэйрис, просто парень, который порой делал бакс-другой при помощи своей прикольной классной невозможной экстрасенсорики, проживал за свои тридцать лет путешествия по пейзажам в тринадцати штатах и вдвое большем количестве городов. Вот он я, Руди Пэйрис, Мистер Я-могу-читать-ваши-мысли, которого попросили пойти прогуляться по разуму убийцы, запугавшего половину планеты. Попросил, вероятно, единственный живой человек, которому я не мог отказать. Но, черт, поверьте мне на слово: я хотел отказаться. Отказывался по правде, с каждым выдохом. Что? Соглашусь ли я? Ага. Да, конечно. Я отправлюсь в Холман и прокачусь по пейзажу этого больного ублюдка. Разумеется, я соглашусь. Два выбора: паршивый и никакого. Все это происходило за время, достаточное, чтобы уничтожить один жирный двойной чизбургер и две чашки кофе. Самым худшим в этом было то, что Элли каким-то образом к нему привязалась. Элли! Не какая-то там глупая сучка, а Элли. Я не мог в это поверить. Не то чтобы это было необычно, когда женщины спутывались с парнями из тюрьмы, попадали под их «волшебное очарование», начинали писать им письма, навещать, таскать конфеты и сигареты, ходить на свидания, работать курьерами, пронося наркоту в местах, чаще занятых тампонами, писать письма, которые постепенно становятся все более причудливыми, все более личными и пылкими. Все больше зависеть от них эмоционально. Ничего особенного в этом не было. Про этот феномен написаны целые психиатрические трактаты – наравне с трудами о женщинах, по уши влюбляющихся в копов. В самом деле, ничего такого: каждый год сотни женщин пишут таким парням, посещают их, строят воздушные замки, трахаются. Представляют, как даже наихудшие из них: насильники, те, кто избивали женщин или приставали к детям, педофилы-рецидивисты худшего толка, убийцы и уличные грабители, которые разбивают головы пожилым женщинам ради талонов на еду, террористы и аферисты… как в один сияющий потенциально-возможный – наверняка реальный – день эти больные подонки выплывут из-за стен, поймают ветер и превратятся в рыцарей «Брукс Бразерс»[36 - «Брукс Бразерс» (англ. Brooks Brothers) – одна из старейших фирм в США, выпускающих мужскую одежду с 1818 г.], рабочий день с девяти до пяти. Каждый год сотни женщин выходят замуж за этих парней, обманываясь в пылу страсти привлекательным поведением этих скользких, двуличных и лживых сукиных сынов, которые проводят отведенное им на свободе время, занимаясь вызыванием к себе доверия: заманивают людей, обдирают, пускают кровь, превращают в дураков, лишают последнего цента, счастливого дома, рассудка, способности доверять и любить снова. Но здесь сидела не какая-то несчастная неграмотная и наивная девочка. Это была Элли. Проклятье, она почти вытянула юридическую невозможность, чуть-чуть не дошла до юриспруденции Бизарро[37 - Мир Бизарро (англ. Bizarro) – планета из вселенной компании DC Comics, где земная действительность перевернута с ног на голову, а все жители безумны.], ввергнув прокуроров пяти штатов в сомнения, использовав которые, она сумела бы собрать множественный иск, официальное обвинение в границах сразу нескольких штатов! Такого не делали никогда прежде – а теперь, наверное, и не сделают. Но в теории она могла такое вытянуть. Если вы не сидите в зале суда со времен птеродактилей, вам не понять, насколько этот пик высок! И вот, Элли говорит мне эту чушь. Элли, моя лучшая подруга, которая заступалась за меня сотню раз. Не какая-то слабачка, а шериф из Ущелья Самоубийц, со сталью во взоре, лишившийся за сорок лет юношеской невинности. Деловая женщина, многое повидавшая, ставшая жесткой – но не циничной, суровой – но не подлой. «Думаю, я в него влюбилась», – сказала она. «Я знаю, что верю ему, когда он говорит, что невиновен», – сказала она. Я посмотрел на Элли. Время не сдвинулось. Это все еще был тот самый миг, когда вселенная решила лечь и помереть. И я сказал: – Так, если ты уверена, что этот образчик добродетели невиновен в пятидесяти шести убийствах – лишь тех, о которых нам известно, и только дьявол знает, сколько их было еще, поскольку он, очевидно, занимался этим лет с двенадцати. Помнишь те ночи, когда мы сидели, а ты рассказывала мне все это дерьмо на его счет, когда у тебя мурашки ползали по коже, помнишь? Если ты настолько, черт побери, уверена, что парень, которого ты одиннадцать недель в суде загоняла на электрический стул, невиновен в разделке половины населения планеты, то зачем тебе нужно, чтобы я отправился в Холман, проделал весь этот путь до Атмора? Чтобы просто заглянуть в голову этого сладенького персика в мужском облике? Твоя «женская интуиция» не говорит тебе, что он чист до скрипа? Твоя «истинная любовь» недостаточно уверенно ведет твою сладкую юную задницу по дороге, усыпанной розовыми лепестками? – Не умничай! – Что? – ответил я, не веря своим долбаным ушам. – Я сказала: «Не будь такой болтливой высокоумной жопой!» Теперь завелся уже я. – Да, не стоит мне быть высокоумной жопой. Мне нужно быть твоим пони, твоей призовой собачкой, читающим мысли уродцем из шляпы фокусника! Прокатись в Холман, Пэйрис, вступи в ряды реднеков из ада, устройся в блоке смертников с прочими ниггерами и поболтай с одним белым парнем, который сидит в тамошней камере уже три года или около того. Посиди с королем гребаных вампиров, покопайся в помойке его мозга – о, какое это будет удовольствие, не могу поверить, что ты меня об этом попросила, – считай содержимое вареного куска дерьма, которое он называет разумом, и погляди, водит ли он меня за нос. Вот что мне требуется сделать, верно? Вместо того чтобы умничать. Я верно понял? Правильно ли я ухватил смысл, подруга? Она поднялась. Даже не стала говорить: «Да пошел ты, Пэйрис!». Она просто изо всех сил дала мне пощечину. Хорошую, крепкую, прямо по губам. Я почувствовал, как верхний зуб порезал губу. Почувствовал вкус крови. Голова гудела как церковный колокол. Мне казалось, что я сейчас свалюсь с проклятого стула. Когда мир вернулся в фокус, она все еще стояла рядом и выглядела пристыженной, разочарованной и злой как черт. И явно переживала, что разбила мне голову. Все это одновременно. А еще она выглядела так, словно я сломал ее игрушечный паровозик. – Окей, – устало сказал я и вздохнул так, что воздух дошел до кармана штанов. – Окей, успокойся. Я с ним повидаюсь. Я это сделаю. Не волнуйся. Она продолжала стоять. – Тебе больно? – Нет, конечно, – сказал я, не в силах сложить губы в улыбку. – Нельзя же причинить боль, вытряхнув мозги человека ему на колени. Она стояла надо мной, а я неуверенно придерживался за стойку, наполовину развернувшись после удара. Стояла надо мной, сжимая в кулаке скомканную салфетку, а выражение лица говорило, что ее не проведешь, что мы давно знаем друг друга, что она никогда прежде не просила о такой услуге, что если бы мы были друзьями, и я ее любил, то увидел бы, насколько ей больно, что ее раздирают противоречия, что ей нужно знать, на самом деле нужно знать, без доли сомнения, и, во имя Господа – в которого она верила, а я нет, но бес с ним, – что я сделаю это для нее, просто сделаю, безо всякого этого дерьма. Поэтому я пожал плечами, развел руками, как человек, которому некуда идти, и сказал: – Как ты в это вляпалась? Первые пятнадцать минут трагической, трогательной и не подлежащей насмешкам истории она рассказывала стоя. Спустя пятнадцать минут я сказал: – Бога ради, Элли, хотя бы сядь! Ты выглядишь чертовски глупо, стоя там с жирной салфеткой в руке. Вошли несколько подростков. Четырехзвездный повар закончил перекур и вернулся на место, бродя по дощатому полу и сервируя артериальные засоры «Ол-Американ». Элли взяла свой щегольской портфель, и, не проронив ни слова, просто с кивком, который говорил: «Давай уберемся от них как можно дальше», мы пересели за парный столик у окна, чтобы продолжить разговор о многообразии вариантов социальных самоубийств, доступных излишне доверчивому и безрассудно храброму джентльмену цветных убеждений, если он позволит опытной, убедительной, умной и чувственной женщине совершенно другого цвета вывести себя из равновесия. Понимаете, дело тут вот в чем. Посмотрите на этот портфель. Вы хотите знать, что за Элли эта Эллисон Рош? Тогда слушайте внимательно. В Нью-Йорке, если какой-нибудь парень, жаждущий поста младшего менеджера по работе с клиентами в рекламе, облизал достаточно задниц, и ему кинули достаточно мясной счет, и хочется ему выглядеть на свою породу, обозначиться, показать всем, что у него есть капитал, то первым делом он спешно тащит свою задницу к «Барниз»[38 - Магазин дизайнерских сумок, обуви и одежды класса «люкс».] на углу Западной-17 и Седьмой. Покупает себе «Бюрбери», небрежно продевает пояс в петли сзади и курсирует по офису в распахнутом как крыло плаще. В Далласе, если к жене какого-нибудь гендира приходят на intime[39 - Здесь – «для своих» (франц.).], faux[40 - Здесь «псевдо-» (франц.).] – неофициальный обед – sans[41 - «Без», т. е. обозначение отсутствия чего-либо (франц.).] карточки с именами на столе, sans entrеe[42 - Здесь – «без парадных» (франц.).] вилки, sans cеrеmonie[43 - «Без церемоний» (франц.).] – шесть-семь руководителей высшего звена с женами… если мы говорим о женщине, которая летает «Вёрджин Эйр», а не «Конкордом», то она так важна, что не станет пользоваться «Оррефорс»[44 - Шведский стекольный завод, выпускающий изделия класса «люкс».], она выставит на стол «Коста Бода»[45 - Самый старый (основан в 1742 г.) из ныне действующих шведских стекольных заводов.] и ей насрать. Люди, которые давно сжились с властью, настолько в гармонии сами с собой, что им нет нужды смеяться над вашим несчастным горделиво-дурацким костюмом от «Армани» или над вашей спальней от «Лаура Эшли» или над тем, что вы пишете статьи для «ТВ-гайд»[46 - Еженедельный журнал, публикующий программы телепередач и обзорные статьи.]. Понимаете, о чем я? Вот такова эта женщина, Элли Рош: просто бросьте взгляд на ее портфель, и он расскажет вам все, что нужно знать о том, насколько Элли сильный человек, потому что это – «Атлас». Не «Хартманн». Поймите, она может себе позволить «Хартманн», из этой великолепной, импортированной из Канады кожи, высший сорт, может, где-то в районе девяти с половиной сотен баксов. Может позволить и «Оррефорс», и «Бёрберри», и грудку цесарки с Мутон-Ротшильд 1492 или 1066 – или какой там самый дорогой год, может водить «роллс» вместо «бентли» – вся разница в решетке радиатора… но ей не нужно выставляться напоказ, нет нужды пыжиться, поэтому она взяла «Атлас». Не какое-нибудь птичье дерьмо вроде «Луи Вюиттон» или «Марк Кросс», которые носят разведенные леди, занимающиеся недвижимостью, а «Атлас». Ирландская кожа ручной работы. Выдубленная на заказ коровья шкура. Выдубленная вручную отставными бомбистами ИРА. Очень высокой пробы. Утверждение без утверждения. Видите этот портфель? Он объясняет, почему я сказал: «согласен»? Элли взяла портфель, который стоял прислоненным к стойке у ее ноги, и мы перебрались за парный столик к окну, подальше от повара и подростков. Она смотрела на меня до тех пор, пока не убедилась, что я в правильном состоянии духа, и продолжила с того места, на котором остановилась. Следующие двадцать три минуты согласно большим грязным часам на стене она вела рассказ сидя. Правда, сидя по-разному. Она беспрестанно ерзала на стуле словно человек, которого не устраивает взгляд на мир из этого окна, человек, который хотел бы увидеть горизонт поприятнее. История началась с группового изнасилования в возрасте тринадцати лет и продолжилась без задержек: две развалившиеся приемные семьи, немножко случайных ласк со стороны суррогатных папаш, усердная учеба ради лучших оценок как заменитель счастья, юридический колледж Джон Джей, оборвавшаяся попытка достичь семейного счастья в возрасте под тридцать и долгая безрадостная тропа юридических успехов, которые довели ее до Алабамы. Могло достаться место и похуже. Я знал Элли долгое время, и мы провели в обществе друг друга недели и месяцы. Без учета кануна Нового года и «Братьев Маркс». Но об этом я слышал немногое. Совсем немногое. Забавно, как так получается. Одиннадцать лет. Подумать, так мне стоило бы что-нибудь подозревать, догадываться хоть о чем-то. Кой черт мы думаем, что являемся друзьями с человеком, когда не знаем о нем самого главного? Что мы, во сне бродим? То есть о чем мы, на хрен, думаем?! Может, прежде у нее никогда не возникало повода рассказать хоть что-то про Элли, настоящую Элли. Но сейчас она просила меня отправиться туда, куда я не хотел ехать, сделать то, что до смерти меня пугало. И хотела, чтобы я представлял ситуацию как можно лучше. Меня осенило, что за эти же одиннадцать лет знакомства я и сам никогда по-настоящему не выдавал ей кристально-чистой картинки из серии «зачем и почему от Руди Пэйриса». Я почувствовал отвращение к себе. Я скрывал правду, придерживал, выдавал только куски, злоупотреблял обаянием, когда честность могла причинить боль. Я был приветливым и очень сообразительным. И я утаил все подобия страданий и мук Элли. А ведь я мог бы легко сравниться с ней по пиковой масти. Или по черноте. Или по простой негритянскости. Но я боялся потерять ее дружбу. Я никогда не был в силах поверить в концепцию абсолютной дружбы. Слишком похоже на стояние по пояс в быстрой ледяной речке. На скользких камнях. История приблизилась к моменту, в котором она обвинила Спаннинга. Собрала, просеяла и разложила по полочкам доказательства настолько основательно, настолько взвешенно и безупречно, что жюри вынесло вердикт «виновен» по всем двадцати девяти, а вскоре – в стадии определения наказания – пятидесяти шести случаям. Убийство первой степени. Предумышленное убийство первой. Предумышленное убийство первой степени с особой жестокостью. По каждому из двадцати девяти. У жюри решение заняло меньше часа. Даже не было перерыва на обед. Пятьдесят одна минута, после чего они вышли с вердиктом: «Виновен по всем пунктам». Меньше минуты на убийство. И это совершила Элли. Защитник заявил, что не было установлено прямой связи между всеми пятьюдесятью шестью убийствами – на деле только двадцатью девятью в Алабаме – и Генри Лейком Спаннингом. Верно, не видели, как он стоял на коленях и потрошил искромсанное тело последней жертвы, десятилетней Гуниллы Эшер, ученицы приходской школы, которая опоздала на автобус и которую Спаннинг подобрал всего в миле от ее дома в Декейтере. Не видели, как он стоял на коленях с консервным ножом в липких красных руках, но модус операнди был тем же самым, и Спаннинг находился в Декейтере, куда сбежал после того, что совершил в Хантсвилле, где его застали на месте преступления, в том мусорном баке, с той старой женщиной. Да, они не могли доказать, что он запускал гладкие тонкие руки во все еще дымящееся тело Гуниллы Эшер. И что с того? Они были полностью уверены, что перед ними – серийный убийца, монстр, выпущенный на волю ужас, чьи методы были настолько дикими, что газеты даже не пытались прилепить ему какое-нибудь гениальное прозвище вроде «Душегуб» или «Мясник с заднего двора». Члены жюри вернулись в зал спустя пятьдесят одну минуту и выглядели так, словно их тошнило, словно они снова и снова пытались вычистить из памяти все то, что увидели и услышали, – но знали, что этого никогда не случится. Словно молили Бога о шансе отказаться на этот раз от исполнения гражданского долга. Они вернулись нестройной толпой и сказали погруженному в тишину суду: «Так, посадите эту гнусную подделку под опарыша на стул и жарьте, пока то, что останется, можно будет положить к завтраку на тост с корицей». Вот в этого парня и влюбилась, по ее словам, моя подруга Элли. В невиновность этого парня она теперь верила. Это и впрямь было сумасшествие. – Так как ты… э… ну… как ты?.. – Как я в него влюбилась? – Да. Именно. Она на секунду прикрыла глаза и скривила губы, словно потеряла стадо своенравных слов и теперь не знала, где их искать. Я всегда знал, что она была не слишком открытым человеком, держала по-настоящему важные вещи при себе. Дьявол, я прежде не знал об изнасиловании, о ледяной горе между ее отцом и матерью, о деталях длившегося семь месяцев брака – я знал, что когда-то у нее был муж, но не знал, что между ними произошло. Я знал о приемных семьях, но, опять же, не о том, насколько там было паршиво. И узнавание этого дымящегося безумия походило на вытаскивание гвоздей из рук Христа зубами. Наконец, она заговорила. – Я получила это дело, когда с Чарли Вилборгом случился удар… – Помню. – Он был лучшим юристом в конторе, и если бы не слег за два дня до того, как они поймали… – она замялась на имени, потом продолжила: – Поймали Спаннинга в Декейтере, если бы в округе Морган не были так обеспокоены перспективой настолько крупного дела и не передали Спаннинга нам в Бирмингем… все это происходило так быстро, ни у кого не было возможности с ним поговорить… я оказалась первой, кто хотя бы смог подойти к нему, все остальные так сильно боялись его, того, чем, как они думали, он являлся… – Они заблуждались, верно? – решил я поумничать. – Заткнись. Большую часть рутинной работы после моей первой беседы с ним сделала контора. Для меня это был большой прорыв, и дело превратилось в навязчивую идею. Так что после первой беседы я никогда не проводила со Спанки много времени, никогда не присматривалась, чтобы понять, что он на самом деле за человек… – Спанки? Что, к дьяволу, за «Спанки»? Она покраснела. От крыльев носа к ушам, а затем к линии волос. За одиннадцать лет я видел, как такое происходит, только несколько раз; однажды это случилось, когда она пукнула в опере при демонстрации «Lucia di Lammermoor»[47 - «Лючия де Ламмермур» – трагическая опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти по мотивам романа Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста».]. Я повторил: – Спанки? Ты меня разыгрываешь, да? Ты называешь его Спанки? Она покраснела еще больше. – Как того толстого паренька в «Маленьких негодяях»… да ну на хрен, поверить не могу! Она бросила на меня свирепый взгляд. Я почувствовал, как накатывает смех. Лицо начало подергиваться. Элли снова встала. – Забудь. Просто забудь, хорошо? – она сделала два шага по направлению к выходу на улицу. Я поймал ее за руку и потянул обратно, стараясь не разразиться хохотом. – Ладно-ладно-ладно… прости. Я на самом деле, искренне, во имя всего святого, да разразит меня упавшая орбитальная станция, без шуток, на сто процентов сожалею… но ты должна признать… вот так, без предупреждения… я хочу сказать, да ладно, Элли… Спанки?! Ты называешь человека, который убил как минимум пятьдесят шесть человек, Спанки? Почему не Микки, или Лягушка, или Люцерна?.. Я могу понять, почему ты не называешь его Гречкой – это прозвище остается для меня, – но Спанки?![48 - Персонажи американского комедийного сериала «Маленькие негодяи» (англ. The Little Rascals) 1955 года.] Через секунду уже ее лицо дернулось, и почти сразу Элли заулыбалась – хотя и отдавала каждый микрон с боем. А потом она начала смеяться и колотить меня свободной рукой. Высвободив руку, она стояла и от всей души смеялась, а спустя минуту снова села за столик. И швырнула в меня скомканной салфеткой. – Это из его детства, – сказала она. – Он был толстым мальчиком, и над ним смеялись. Ты знаешь, каким бывают дети… они сократили Спаннинга в Спанки, потому что «Маленькие негодяи» как раз шли по телевидению, и… ох, Руди, перестань! Я, наконец, успокоился и сделал примирительный жест. Элли наблюдала за мной с сердитой настороженностью, пока не убедилась, что я не собираюсь больше отпускать тупых шуток, а потом продолжила: – После того как судья Фэй огласил приговор, я передала дело Спа… Генри к апелляции. Я требовала не проявлять снисхождения, когда адвокаты Генри представили апелляцию в Одиннадцатый Округ Атланты[49 - Апелляционный суд одиннадцатого округа США.]. Когда ему отказали в апелляционном, тремя против нуля, я помогла подготовить короткую сводку – когда адвокаты Генри отправились в Верховный Суд Алабамы. И когда Верховный Суд отказался рассматривать апелляцию, мне показалось, что все закончилось. Я знала, что у них не осталось вариантов – ну, может, только прошение губернатору штата. Но это бы ни за что не сработало. Так что я подумала: «Ну вот и все». Три недели назад, после отказа Верховного Суда, я получила письмо от Генри. Казнь должна состояться в следующую субботу, и я не могла понять, зачем бы ему встречаться со мной. – Письмо… как оно до тебя добралось? – спросил я. – Через одного из его поверенных. – Я думал, они опустили руки. – Я тоже. Доказательства были такими весомыми. Полдюжины адвокатов нашли способы отказаться. Такие дела не приносят юристам доброй славы. Одно только количество свидетелей на парковке у того «Винн-Дикси» в Хантсвилле… Руди, их там было добрых полсотни. И все видели одно и то же, и все опознали Генри, раз за разом, двадцать, тридцать, могли быть и пятьдесят, если бы нам требовался такой длинный парад. И все остальное… Я поднял руку. «Я знаю», – говорила эта открытая ладонь, поднятая в воздух. Она все это мне уже рассказывала. Каждую жуткую деталь, пока меня не начинало тошнить. Казалось, словно я сам все совершил, настолько живо и ярко она вела рассказ. Морская болезнь после прогулки по чужому разуму в сравнении с этим казалась приятной. Мне становилось так плохо, что я даже думать об этом не мог. Даже в момент человеческой слабости. – Итак, письмо принес адвокат… – Думаю, ты его знаешь. Ларри Борлан, работал с ALCU[50 - American Civil Liberties Union – Американский союз защиты гражданских свобод.]. До того был главным советником при законодательном собрании Алабамы в Монтгомери. Выступал в Верховном Суде – сколько, два, три раза? Отличный парень. И его не так легко обмануть. – И что он обо всем этом думает? – Он думает, что Генри абсолютно невиновен. – Ни в чем? – Ни в чем. – Но там было пятьдесят незаинтересованных случайных свидетелей при одном из убийств. Пятьдесят, ты сама это только что сказала. Пятьдесят – можно парады устраивать. И все спокойно его пригвоздили, без тени сомнения. Такое же убийство, как и остальные пятьдесят пять, включая ту школьницу в Декейтере, когда они его, наконец, поймали. И Ларри Борлан думает, что это не он, так? Элли кивнула. Почти комично надула губы, пожала плечами и кивнула. – Не он. – Значит, убийца все еще где-то там? – Так думает Борлан. – А как думаешь ты? – Я с ним согласна. – Иисусе, Элли, колючку мне под седло! Вы, должно быть, вроде как в свободное время поработали! Убийца все еще там, в толпе, но за три года, пока Спаннинг сидел в тюрьме, не было подобных убийств. Что ты на это скажешь? – Скажу, что кем бы ни был парень, который убил всех этих людей, он сильно умнее нас всех. И подставил идеального козла отпущения. А сам он или давно перебрался в другой штат и делает там карьеру, или тихо сидит прямо здесь, в Алабаме, ждет и наблюдает. И улыбается, – Элли горестно поморщилась, и со слезами на глазах добавила: – Через четыре дня он может перестать улыбаться. Суббота. – Ладно, спокойно. Давай, расскажи мне остальное. Борлан пришел к тебе, просил прочитать письмо Спаннинга, и?.. – Он не просил. Просто дал мне письмо, сказал, что не имеет ни малейшего представления, что в нем написано, но он знает меня уже давно, считает достойным, непредубежденным человеком и будет признателен, если я его прочитаю – во имя нашей дружбы. – И ты его прочитала. – Я его прочитала. – Дружба. Звучит, словно вы с ним хорошие друзья. Может, такие же хорошие, какими были и мы с тобой? Она посмотрела на меня с изумлением. Думаю, я сам посмотрел на себя с изумлением. – Это еще откуда взялось, черт побери? – спросил я. – Да, в самом деле, – вернула она мне вопрос. – И откуда же это, черт побери, взялось? У меня запылали уши, и я почти начал говорить что-то вроде того, что если ей можно использовать наш опрометчивый поступок, свидетелями которого были лишь братья Маркс, в качестве рычага давления, то почему это мне нельзя пройтись на тот же счет? Но я захлопнул рот и для разнообразия решил не продолжать, а вернуться к теме. – Должно быть, то еще письмецо было. Тишина тянулась, пока Элли взвешивала количество дерьма, в котором собиралась искупать меня за это глупое замечание, когда все уляжется. Найдя баланс, она рассказала мне о письме. Оно было идеальным. Единственный вариант мошеннической заманухи, который мог привлечь внимание мстителя, усадившего тебя на электрический стул. В письме говорилось, что пятьдесят шесть смертей – число неверное. Что есть больше, гораздо больше нераскрытых дел во многих, очень многих штатах. Потерявшиеся дети, сбежавшие из дома подростки, непонятные исчезновения, старики, школьники, студенты-автостопщики, ехавшие до Сарасоты в весенние каникулы, владельцы магазинов, которые вечерами несли дневной заработок в банк и так и не вернулись домой к ужину. Проститутки, найденные по частям в мусорных мешках по всему городу. Смерть, смерть, смерть, несчитанная и безымянная. «Пятьдесят шесть, – говорилось в письме, – это только начало». И если она – именно она, Эллисон Рош и никто иной, моя приятельница, приедет в Холман и поговорит с ним, то Генри Лейк Спаннинг поможет ей закрыть все эти открытые дела. Народная слава. Мститель нераскрытых дел. Решение громких тайн. – Значит, ты прочитала письмо и поехала… – Сначала нет. Не сразу. Я была уверена, что он виновен. И в тот момент, после трех лет ведения этого дела, я была уверена, что если он говорит, будто может объяснить все эти неизвестные происшествия, – то так оно и есть. Мне просто не нравилась сама идея. В суде, когда я подходила к столу защиты, к нему, я начинала нервничать. Он никогда не сводил с меня глаз. Они голубые, Руди, я тебе говорила?.. – Может быть. Я не помню. Продолжай. – Настолько голубые, как только можно представить… ну, по правде говоря, он просто меня пугал. Руди, я так хотела выиграть это дело, ты и представить не можешь… не просто ради своей карьеры, справедливости или мести за всех людей, кого он убил. Сама мысль о том, что он где-то там, на улице, с этими голубыми, такими голубыми глазами, которые следили за мной с момента начала суда… мысль о том, что он выйдет на свободу, заставляла меня гнать это дело как бешеную собаку. Я должна была его посадить! – Но ты пересилила страх. Толика насмешки в этом замечании ей не понравилась. – Верно. Наконец, я «пересилила страх» и согласилась с ним встретиться. – И встретилась. – Да. – И он ни хрена не знал ни о каких других убийствах, верно? – Да. – Но он красиво говорил. И его глаза были голубыми, такими голубыми. – Да, придурок. Я усмехнулся про себя. Даже гениям свойственно ошибаться. – А теперь позволь спросить – очень осторожно, чтобы ты меня снова не ударила: когда ты обнаружила, что он врал-завирался, что не было у него никакого дополнительного списка нераскрытых преступлений, почему ты не встала, не собрала свой портфель и не потопала оттуда? Ее ответ был прост. – Он умолял меня задержаться. – И все? Он тебя умолял? – Руди, у него никого нет. У него никогда никого не было, – она посмотрела на меня так, словно я был сделан из камня. Такая штука из базальта, статуя из оникса, изваяние, вырезанное из меланита, копоть и сажа, сплавленные в монолит. Она боялась, что не сможет, никак не сможет, какие бы жалостливые или смелые слова ни подобрала, пробить мою каменную поверхность. И тогда она сказала то, что я ни за что не хотел бы слышать. – Руди… И тогда она сказала то, что я никогда бы и подумать не мог, что она скажет. Ни за что на свете. – Руди… И тогда она сказала самую ужасную вещь, которую только могла мне сказать, даже более ужасную, чем то, что она влюблена в серийного убийцу. – Руди… зайди… прочитай мои мысли… мне нужно, чтобы ты знал, мне нужно, чтобы ты понял… Руди… Выражение ее лица разбило мне сердце. Я пытался сказать: «Нет, о, боже, нет, только не это, прошу, не надо, не проси меня этого делать, прошу, пожалуйста, я не хочу внутрь, мы так много друг для друга значим, я не хочу знать твой пейзаж. Не вынуждай меня чувствовать себя грязным, я не заглядываю в окна, я никогда не шпионил за тобой, никогда не смотрел, когда ты выходила из душа, или раздевалась, или была сексапильной… я никогда не нарушал твоего уединения, я никогда бы такого не сделал… мы друзья, мне нет нужды все это знать, я не хочу туда идти. Я могу оказаться внутри кого угодно, и это всегда ужасно… пожалуйста, не заставляй меня видеть там вещи, которые мне могут не понравиться, ты мой друг, пожалуйста, не отнимай у меня этого…» – Руди, пожалуйста. Сделай это. О божебожебоже, снова, она снова это сказала! Мы сидели за столом. И мы сидели за столом. И мы сидели еще. И я сказал, хриплым от страха голосом: – А ты не можешь просто… просто рассказать? Ее глаза смотрели на камень. Мужчину из камня. И она искушала меня сделать то, что я мог бы сделать ненароком, искушала так же, как Мефисто, Мефистофель, Мефистофелес, Мефистофилис искушал Фауста. Доктора Фауста из черного камня, профессора волшебного чтения мыслей, искушали густые блестящие ресницы и фиалковые глаза, и надлом в голосе, и умоляющий жест поднятой к лицу руки, и вызывающий жалость наклон головы, и просьба «пожалуйста», и вся вина между нами, что принадлежала мне одному. Семь верховных демонов. Из которых Мефисто был тем, кто «не любил свет». Я знал, что это было концом нашей дружбы. Но она не оставила мне путей к спасению. Мефистофель в ониксе. Так что я вошел в ее пейзаж. Я оставался внутри меньше десяти секунд. Я не хотел знать все, что возможно было узнать. И я совершенно точно не желал знать, что она на самом деле обо мне думала. Я бы не вынес зрелища карикатурного большеглазого толстогубого черномазого. Человек народности мандинго. Обезьяна с крыльца Руди Пэйрис[51 - Отсылка к американскому сленгу. Презрительное обращение в адрес афроамериканцев, предполагающее, что те настолько ленивы, что не занимаются ничем, только сидят на ступенях крыльца перед домом.]… Боже, о чем я только думал! Ничего такого там не было. Ничего! В Элли не могло быть ничего подобного. Я погружался в безумие, совершенно сходил с ума в этом пейзаже и вернулся менее чем через десять секунд. Я хотел закрыть все, убить, обнулить, уничтожить, опустошить, отвергнуть, сжать, зачернить, скрыть, вымести, сделать так, словно ничего этого не было. Как в ту секунду, когда вы застаете маму с папой, занимающихся сексом, и хотите повернуть время вспять. Но по крайней мере я понял. Там, в пейзаже Эллисон Рош, я увидел, как ее сердце ответило этому человеку, которого она называла Спанки вместо Генри Лейка Спаннинга. Там, внутри, она звала его не именем монстра, а дорогим прозвищем. Я не знал, был он невиновен или нет, но она знала, что был. Поначалу она просто говорила с ним о том, как оказалась в приюте. И она могла понять рассказы, в которых с ним обращались как с имуществом, как его лишили достоинства и заставили жить в постоянном страхе. Она знала, как это бывает. И как он всегда был один. Побеги. То, что его ловили как дикого зверя и запирали в доме или приютском карцере «для его же блага». Мытье каменных ступеней водой из серого жестяного ведра, щеткой из конского волоса и бруском щелочного мыла, пока нежные складки кожи меж пальцев не становились ярко-красными и не начинали так сильно болеть, что невозможно было сжать кулак. Она пыталась рассказать мне про реакцию своего сердца языком, который никогда для такого не предназначался. В этом потайном пейзаже я видел то, что мне было нужно. Что Спаннинг вел жалкую жизнь, но как-то ухитрился стать достойным человеком. И это было заметно в достаточной мере, когда Элли говорила с ним лицом к лицу, без препятствия в виде свидетельской скамьи, без состязательности, без напряжения судебного зала с галеркой и без этих ползучих паразитов из таблоидов, которые шмыгали вокруг и делали фотографии, которые она объединила с его болью. Ее боль была иной, но схожей. И схожей по силе – если не такой же. Она немножко его узнала. И вернулась, чтобы увидеть снова. Человеческое сострадание. В момент человеческой слабости. И, наконец, она начала анализировать все доказательства, над которыми работала, пытаясь посмотреть на них с его точки зрения, пользуясь его объяснениями этих обстоятельств. И в доказательствах обнаружились нестыковки. Теперь она их видела. Теперь ее разум обвинителя не отворачивался от них, не переплавлял их так, чтобы засадить Спаннинга. Теперь она допускала маленькую, едва заметную вероятность, что он говорил правду. И дело не выглядело неопровержимым. К этому времени она уже вынуждена была признать, что влюбилась в него. Мягкость невозможно было подделать – фальшивой доброты она в свое время навидалась. Я с облегчением оставил ее разум. Но по крайней мере, я понял. – А теперь? – спросила она. Да, теперь. Теперь я понимал. И ее надтреснутый точно стекло голос давал мне ответ. Ее лицо давало мне ответ. То, как разомкнулись ее губы в ожидании моего рассказа о том, что привезло мое волшебное путешествие по пути истины. Ее рука у щеки. Все это дало мне ответ. И я сказал: – Да. И между нами воцарилось молчание. Через некоторое время она заговорила: – Я ничего не почувствовала. Я пожал плечами. – Нечего чувствовать. Я там был всего несколько секунд, и все. – Ты не видел всего? – Нет. – Потому что не хотел? – Потому что… Она улыбнулась. – Я понимаю, Руди. Ах, понимаешь? По-настоящему? Просто прекрасно. И я услышал, как говорю: – Вы этим уже занимались? Если бы я оторвал ей руку, это бы болело меньше. – Сегодня это уже второй раз ты задаешь мне такой вопрос. Мне не слишком понравилось в первый, а сейчас нравится еще меньше. – Ты сама захотела, чтобы я залез тебе в голову. Я на этот маршрут билета не покупал, нет. – Ну, ты там был. Недостаточно внимательно осматривался, чтобы выяснить? – Я этого не искал. – Что за цыплячье дерьмо, льстивое, вшивое, трусливое… – Я не расслышал ответа, советник. Будьте любезны ограничиться простым «да» или «нет». – Не будь смешным! Он в блоке смертников! – Есть способы. – Откуда тебе знать? – У меня есть друг. В Сан-Рафаэль. В том, что называют Томал. Через мост от Ричмонда, чуть к северу от Сан-Франциско. – Это Сан-Квентин. – Да, оно и есть, верно. – Я думала, этот твой друг был в Пеликан-Бэй? – Другой друг. – Кажется, у тебя полно приятелей в тюрьмах Калифорнии. – Это расистская страна. – Я это уже слышала. – Но Кью – это не Пеликан-Бэй. Разные состояния дел. Как бы они ни закручивали гайки в Томале, в Новом Орлеане хуже. В Туфле. – Ты никогда не упоминал о друге в Сан-Квентин. – Я много какое дерьмо не упоминал. Это не значит, что я его не знаю. Я велик, во мне сокрыты толпы. Мы сидели в тишине, втроем: я, она и Уолт Уитмен[52 - Уолт Уитмен (1819–1892) – американский поэт и публицист.]. «Мы ссоримся», – подумал я. Не понарошку, обсуждая какой-нибудь фильм, насчет которого мы разошлись во мнениях. Это было скверно. До костного мозга скверно и незабываемо. Никто никогда не забывает таких ссор. Можно развести грязь в секунду. Скажешь какую-то ерунду, которую не взять назад, которую не простить. Посадишь навсегда язву на розу дружбы, и она никогда не станет прежней. Я ждал. Она больше ничего не добавила, а у меня не было точного ответа, но я был весьма уверен, что Генри Лейк Спаннинг дошел с ней до конца. Я почувствовал укол душевной боли, в который даже не хотел всматриваться, не говоря о том чтобы его анализировать, препарировать и давать ему имя. «Пусть так, – подумал я. Одиннадцать лет. Один раз, всего один. – Пусть оно останется там, состарится, истончится и умрет, как подобает всем уродливым мыслям». – Ладно. Значит, я еду в Атмор. Полагаю, очень скоро, поскольку его собираются испечь через четыре дня. Совсем скоро; например, сегодня. Она кивнула. – А как я попаду внутрь? Студент юридического? Журналист? Притащусь с Ларри Борланом в роли нового служащего? Или с тобой? Кем я буду – другом семьи, представителем управления исправительных учреждений штата? Может, ты меня представишь как работающего на этого парня из «Проекта Надежда»? – Я способна на большее, – ответила она. – Гораздо большее. – Ага, бьюсь об заклад, так и есть. Почему это вызывает во мне беспокойство? Все еще без улыбки она положила свой «Атлас» на колени. Открыла портфель, вытащила небольшую картонную папку – незапечатанную, но с защелкой – и толкнула ее ко мне по столешнице. Я с любопытством откинул защелку и вытряс содержимое. Умно. Очень умно. И уже подготовлено, с моими фотографиями там, где требовалось, допуск проштемпелеван завтрашним утром, в четверг. Абсолютно подлинный и надежный. – Дай угадаю, – сказал я. – Утром четверга заключенным в блоке смертников позволяется встреча с поверенными? – Блок смертников, семейные визиты по понедельникам и пятницам. У Генри семьи нет. Поверенные по средам и четвергам, но я не могла рассчитывать на сегодня. Мне потребовалось несколько дней, чтобы до тебя достучаться… – Был занят. – …но заключенные совещаются со своими адвокатами по утрам в среду и в четверг. Я постучал пальцем по бумагам и пластиковым карточкам. – Это очень умно. Я вижу, что мое имя и симпатичная физиономия уже на месте, уже запечатаны в пластик. Как давно ты это подготовила? – Несколько дней назад. – А что, если бы я продолжил отказываться? Она не ответила. Просто снова приняла тот самый вид. – Напоследок, – сказал я и наклонился очень близко, так, чтобы у нее не возникло и тени сомнения, что я был убийственно серьезен. – Времени остается мало. Сегодня среда. Завтра четверг. Они щелкнут двойными управляемыми компьютером переключателями в полночь субботы. Что, если я прогуляюсь в нем и выясню, что ты права, что он абсолютно чист? Тогда что? Они меня послушают? Такого сильно болтливого черного парня, который обладает магической способностью читать мысли? Не думаю. И что тогда, Элли? – Предоставь это мне, – ее лицо затвердело. – Как ты говоришь, есть способы. Есть дороги и тропы и даже молнии, если ты знаешь, куда ходить за покупками. Сила судебной власти. Подходит год выборов. Время сбора услуг. – И время подкинуть секретов под чувствительные носы? – Ты просто вернись и скажи мне, что Спанки говорит правду. Я засмеялся, и она улыбнулась. – А проблемами мира я займусь после полуночи в воскресенье. Я встал, затолкал бумаги обратно в папку, а папку накрыл рукой. Посмотрел на Элли и улыбнулся так ласково, как только смог. – Скажи мне, что ты не подтасовала колоду и не сказала Спаннингу, что я могу читать мысли. – Я бы так не поступила. – Скажи. – Я не рассказала ему, что ты можешь читать мысли. – Врешь. – Ты?.. – Не было нужды. По твоему лицу все вижу, Элли. – Это знание играло бы роль? – Ни капельки. Я могу считать сукина сына хоть горячим, хоть холодным, так или эдак. Три секунды – и я узнаю, совершил ли он что-то вообще, или только часть, или ничего не делал вовсе. – Думаю, я его люблю, Руди. – Ты уже говорила. – Но я бы тебя не подставила. Мне нужно знать… вот почему я прошу тебя это сделать. Я не ответил, просто улыбнулся ей. Она ему рассказала. Он будет знать, что я иду. Но это было просто отлично. Если бы она его не предупредила, я бы сам попросил Элли позвонить ему и все рассказать. Чем больше он настороже, тем легче гнать по его пейзажу. Я быстро учусь, я король всех скоростных студентов. Общепринятая латынь за неделю. Стандартная фармакопея аптекаря – за три дня. Бас-гитара «Фендер» за выходные. Инструкции «Атланта Фэлконс»[53 - Профессиональный клуб по американскому футболу, выступающий в Национальной футбольной лиге.] за час. И информация о том, каково это, когда у тебя очень тяжелая, болезненная обильная менструация – в момент человеческой слабости – две минуты максимум. На деле, скорость такова, что чем больше кто-то пытается скрыть кипящий котелок вины и распятый на крестах стыд, тем быстрее я приспосабливаюсь к пейзажу. Подобно тому как человек, подвергнутый тесту на полиграфе, начиная нервничать и потеть, улучшает этим электрические отклики кожи. Пытается уклониться и нырнуть, ведет себя подозрительно и еще подозрительнее, и еще подозрительнее, и вот уже с его верхней губы можно поливать раскидистый сад. Чем больше человек пытается от меня скрыть, тем больше от открывает. Тем глубже я могу пройти. Есть африканская поговорка: смерть не приходит под бой барабанов. Не имею ни малейшего представления, почему я ее сейчас вспомнил. Последнее, чего ожидаешь от тюремной администрации, – это хорошее чувство юмора. Но в тюрьме Холмана оно было. У них этот чертов монстр был наряжен как невинный ангел. Белые парусиновые штаны, белая рубашка с коротким рукавом, застегнутая под подбородок, белые носки. Пара грубых коричневых башмаков с матерчатыми подошвами – вероятно, неопрен, – но они не вносили никаких противоречий в облик белого непорочного явления, вошедшего через дверь вместе с большим черным братом, одетым в форму тюремной службы штата Алабама. Охранник придерживал видение за правый локоть. Не шли вразрез с его обликом эти рабочие башмаки, и к тому же не стучали по полу. Было похоже, что он парит. «О, да, – сказал я мысленно. – О, да, именно так». Я понял, что эта мессианская фигура могла расколоть даже такой крепкий орешек, каким была Элли. «О, да». К счастью, снаружи шел дождь. Иначе у него наверняка был бы нимб от струящегося сквозь окна солнечного света. И я бы не сдержался. Смеху не было бы конца. К счастью, лило как из чертова ведра. Это, кстати, не способствовало занесению поездки из Клантона в список «Самых Потрясающих Моментов моей Жизни, Которые Хочется Вспомнить на Смертном Ложе». Потоки тускло-металлической воды были густыми, как нищета, как бесконечная завеса из дождя, сквозь которую можно было ехать целую вечность – и так и не пробить. Я полдюжины раз съезжал на откосы И-65. Никогда мне не понять, как я ухитрился так и не пропахать землю, зарывшись по самые оси в вязкую жижу, переполнявшую канавы. Но каждый раз, соскальзывая с шоссе, даже дважды прокрутившись на триста шестьдесят градусов и едва не перевернув старый «Форд Фэарлейн», который я позаимствовал у Джона Си Хепуорта, даже тогда я просто жал на газ, и машина дергалась, как эпилептик, и карабкалась вверх, по скользкой траве и вездесущей вязкой красной алабамский глине, выползала обратно на длинную черную наковальню, избитую дождем так, словно текущей с неба водой вколачивали кровельные гвозди. Тогда – да и сейчас мое мнение не изменилось – я счел это знаком, что судьба решительно намеревалась не позволить каким-то там небу и земле помешать мне. У меня было назначено свидание, и судьба была превыше всего. И даже так, даже с этой волшебной защитой – наличие которой было для меня очевидно, – я, отъехав примерно пять миль к северу от Атмора, ушел с И-65 на 57, а потом влево на 21 и подкатил к «Бест Вестерн»[54 - Best Western Hotel – сеть отелей в США, Европе и Азии.]. Я не планировал останавливаться на ночь так далеко к югу – хотя я и знал молодую женщину с отличными зубами в Мобиле, – но барабанил дождь, и мне хотелось только покончить с делами и лечь спать. Долгая дорога в увечной тарахтелке вроде этого «Фэарлейна», сгорбившись и вглядываясь в дождь… и перспектива встречи со Спаннингом… я страстно желал сделать паузу. Ощутить немного забвения. Я зарегистрировался, провел полчаса под душем, переоделся в костюм-тройку, который захватил с собой, и позвонил администратору узнать, как добраться до учреждения Холмана. По дороге туда со мной произошла прекрасная вещь. Последняя прекрасная вещь на долгое время после, и я помню ее так, словно это все еще происходит. Я цепляюсь за это воспоминание. В мае и до раннего июня цветет венерин башмачок. В лесах и лесистых болотах, а еще частенько на каком-нибудь склоне холма, который ничем больше и не примечателен, внезапно появляются желтые и пурпурные орхидеи. Я вел машину. Дождь на время прекратился, как в глазе урагана. Мгновение назад – водяные полосы, и сразу после – полная тишина перед тем, как начали возмущаться сверчки, лягушки и птицы. И тьма, куда ни посмотри, если не считать дурацких фар моей машины, которые уставились в пустоту. И покой, как в колодце между каплями дождя. И я вел машину. Окно было опущено, чтобы я не уснул, чтобы мог выставить голову наружу, когда глаза начинали закрываться. И внезапно я почувствовал нежный аромат расцветавших в мае венериных башмачков. Слева от меня, где-то в темноте, в холмах или среди невидимых деревьев Cypripedium calceolus своим благоуханием делали ночной мир прекрасным. Я не стал ни останавливаться, ни пытаться сдержать слезы. Я просто поехал дальше, чувствуя жалость к себе, для которой не знал причин. Внизу, далеко внизу, почти на углу флоридской «ручки сковороды», примерно на три часа южнее последнего по-настоящему великолепного барбекю в этой части мира – в Бирмингеме – я добрался до Холмана. Если вы никогда не были внутри тюрьмы, то сказанное мной будет примерно так же понятно, как Чосер для кого-нибудь из милых людей народности тасадай. Камни зовут. У церкви есть свое название для этих учреждений по улучшению человеческой расы. У этих прекрасных людей в католицизме, лютеранстве, баптизме, иудаизме, исламизме, друидизме… исмизме… у этих людей, которые дали нам Торквемаду, несколько жгучих разновидностей инквизиции, первородный грех, священные войны, раскольничьи конфликты и что-то называемое «пролайферством», у этих людей, которые взрывают, калечат и убивают, есть броское выражение: «проклятые земли». Скатывается с языка так же, как «с нами Бог», правда же? Проклятые земли. Как мы выражаемся на латыни, situs[55 - Места (лат.).] злобного дерьма. Местность, где творится зло. Территории, над которыми вечно висит черное облако. Это как меблированные комнаты под управлением Джесси Хелмса[56 - Джесси Александр Хелмс-младший (1921–2008) – американский политик, отличавшийся радикальным консерватизмом и заслуживший прозвище «Сенатор Нет».] или Строма Термонда[57 - Стром Термонд (1902–2003) – легендарный американский политик и общественный деятель. Прославился речью против уравнивания в правах белых и черных, которую произносил почти без перерывов более суток.]. Большие тюряги именно таковы. «Джолиет», «Даннемор», «Аттика», Равейская тюрьма штата в Джерси, то адово учреждение под названием «Ангола» в Луизиане, старый «Фолсом» – не новый, именно старый «Фолсом-Ку» – и «Оссининг». Только люди, которые читают про последнюю в книгах, называют ее «Синг-Синг». Изнутри она – «Оссининг». «Загон штата Огайо» в Колумбусе. «Левенуэрт» в Канзасе. Те места, которые заключенные поминают между собой, когда говорят о суровых условиях. Ботинок тюрьмы «Пеликан-Бэй». Там, в этих древних зданиях, скрепленных виной и порочностью, равнодушием к человеческой жизни, одинаковой злобой с обеих сторон – что заключенных, что тюремщиков, – там, где стены и полы на протяжении десятилетий впитывали всю боль, все одиночество огромного количества мужчин и женщин, там камни зовут. Проклятые места. Это ощущаешь, когда проходишь в ворота, через рамку металлодетектора, выкладываешь все из карманов и открываешь портфель, чтобы толстые пальцы разворошили бумаги. Это чувствуешь. Стоны и судороги, то, как люди прокусывают запястья, чтобы истечь кровью. И я чувствовал это сильнее всех прочих. Я отстранился насколько смог. Пытался держать в сознании запах орхидей в ночи. Меньше всего я хотел случайно прокатиться тут по чьему-то пейзажу. Войти – и узнать, что этот человек делал, что на самом деле его сюда привело, а не за что его закрыли. И я говорю не о Спаннинге. Я говорю о каждом из них. О каждом парне, который запинал насмерть свою девушку, потому что она принесла ему братвурст вместо острой каджунской сосиски. О каждом бледном червеобразном цитирующем Библию психе, который похитил, изнасиловал в задницу и зарезал алтарного мальчика во имя тайных голосов, что «г’рили пайти да так и сделать!». О каждом наркомане без толики морали, который пристрелил старушку ради талонов на еду. Если я на секунду расслаблюсь, если опущу этот щит, у меня может возникнуть искушение высунуть самый кончик и тронуть кого-нибудь из них. В миг человеческой слабости. И вот, я проследовал за трасти[58 - Заключенный, заслуживший образцовым поведением определенные привилегии и статус.] в кабинет управляющего, где секретарша проверила мои бумаги. И маленькие пластиковые карточки с моим лицом под пленкой. И она все смотрела то на карточки, то на меня, то на фотографии, то на мое лицо, опускала взгляд и снова поднимала, пока, наконец, не смогла больше сдерживаться. – Мы вас ожидали, мистер Пэйрис. Эм… вы в самом деле работаете на президента Соединенных Штатов? Я улыбнулся секретарше. – Мы вместе играем в боулинг. Она восприняла это крайне благосклонно и предложила проводить меня в комнату для совещаний, где я должен был встретиться с Генри Лейком Спаннингом. Я поблагодарил ее так, как подобает хорошо воспитанному цветному джентльмену благодарить государственного служащего, в чьих силах сделать жизнь джентльмена легче или сложнее. Потом отправился следом за ней по коридорам, через охраняемые, клепанные сталью двери, сквозь кабинеты администрации и мимо изоляторов, по главному коридору в комнату для совещаний. Там, среди покрытых пятнами ореховых панелей стен, на белой плитке поверх бетонного пола, под белым шелушащимся подвесным потолком из двухдюймового звукопоглощающего материала, нас ждал охранник. Секретарша тепло попрощалась, так и не переварив явления с утра такого человека, как я, на Борту Номер Один, прямо после сплита 7–10[59 - Комбинация в боулинге, при которой после первого из двух бросков остаются не сбитыми две угловые кегли.] в игре с президентом Соединенных Штатов. Комната оказалась большой. Я сел за стол переговоров, который был почти двенадцать футов в длину и четыре – в ширину. Хорошо отполированный орех или, может, дуб. Кресла с прямыми спинками из металлических трубок со светло-желтыми подушками. Было тихо, не считая звука – будто разбрасывали в брачной церемонии рис по жестяной крыше. Дождь не ослаб. Где-то там, на И-65, какого-нибудь неудачливого ублюдка засасывало в красную смерть. – Его приведут, – сказал охранник. – Хорошо, – ответил я. У меня не было ни малейшего представления, зачем он мне это сказал, учитывая, что именно за этим я сюда и пришел. Мне показалось, что этот парень из тех, перед которыми вы до ужаса боитесь сесть в кинотеатре, потому что он всегда объясняет все своей девушке. Как bracero[60 - Работник физического труда (исп.).] с легальной зеленой картой, который переводит построчно фильм Вуди Аллена своему кузену Умберто, нелегальному мигранту, который только три недели как пролез под колючей проволокой у Матамороса[61 - Город в Мексике, на границе с США.]. Как разменявшая восьмой десяток пара с «Белтонами»[62 - Марка слуховых имплантов.] в ушах, удравшая из дома престарелых ради забега по супермаркету субботним вечером и оказавшаяся в кинотеатре, когда старушка описывает, чью задницу Клинт Иствуд сейчас надерет и почему. Во весь голос. – Ходили на какие-нибудь интересные фильмы в последнее время? – спросил я. У него не было времени ответить, а я не прокатился в его голове, чтобы это выяснить, потому что в этот момент стальная дверь в дальнем конце комнаты открылась. Еще один охранник просунул голову внутрь и прокричал собрату Дай-Я-Скажу-Очевидность: – Мертвец идет! Охранник Очевидность кивнул; его коллега убрал голову и захлопнул дверь. – Когда мы ведет кого-то из блока смертников, то дорога проходит мимо администрации, изолятора, по главному коридору. Так что все перекрывается. Все люди внутри. Это занимает время, знаете ли. Я поблагодарил. – Это правда, что вы работаете на президента, да? Он спросил это настолько вежливо, что я решил ответить прямо. И дьявол со всеми этими фальшивыми документами, которые раздобыла Элли. – Ага, – сказал я, – мы в одной команде по bocce-болу[63 - Бочче – созданная в Италии спортивная игра, близкая к боулингу.]. – Серьезно? – отсылка к спорту его заворожила. Я уже почти приготовился выдать объяснение, что президент на самом деле имеет итальянские корни, когда раздался звук ключа, проворачивающегося в замке. Дверь открылась наружу, и в комнату зашло мессианское явление в белом, ведомое охранником, который был семи футов что в высоту, что в ширину. Генри Лейк Спаннинг, руки и ноги которого были скованы – цепь от них тянулась к широкому анодированному стальному поясу – sans нимб, прошаркал в мою сторону. И его неопреновые подошвы касались белых плиток, не вызывая неблагозвучного диссонанса. Я наблюдал, как Спаннинг идет через всю комнату, а он смотрел на меня в ответ. Я подумал: «Ага, она рассказала ему, что я могу читать мысли. Что ж, поглядим, как именно ты попытаешься не впустить меня в свой пейзаж». Снаружи, только по тому, как он ковылял и выглядел, я не мог понять, трахнул ли Спаннинг Элли. Но я знал, что такое должно было произойти. Как-то. Даже в огромной клетке. Даже здесь. Он остановился строго напротив меня, положив руки на спинку стула. И ничего не сказал, только одарил меня милейшей улыбкой из всех, что мне доставались в жизни, даже от мамы. «О, да, – подумал я. – О, боже, именно так». Или Генри Лейк Спаннинг был самым гениально-харизматичным человеком из всех, что я видел, или был настолько хорош в деле надувательства, что мог заставить незнакомца купить перерезанную глотку. – Можете его здесь оставить, – сказал я огромному черному брату-громадине. – Никак нет, сэр. – Я беру на себя всю ответственность. – Простите, сэр. Мне сказали, что кто-то должен все время находиться прямо здесь, в этой комнате, вместе с ним и вами. Я посмотрел на того, кто ждал вместе со мной. – Это значит, ты тоже остаешься? Он покачал головой. – Вероятно, только один из нас. Я нахмурился. – Мне нужна абсолютная приватность. А если бы я был здесь в качестве адвоката этого человека, который должен выступать перед судом? Разве тогда вы не должны были бы оставить нас наедине? Разговоры, не подлежащие разглашению в суде, так? Охранники переглянулись, потом посмотрели на меня и ничего не ответили. Внезапно мистеру Плоский-Как-Нос-На-Вашем-Лице нечего стало сказать, а мускулистой секвойе «приказали». – Вам сказали, на кого я работаю? Вам сказали, кто послал меня сюда, чтобы я поговорил с этим человеком? Отсылка к власти часто срабатывает. Они несколько раз пробурчали «дас-сэр-дас-сэр», но лица по-прежнему выражали виноватое: «Простите, сэр, но нам не положено оставлять никого наедине с этим человеком». Для них ничего не изменило бы и то, прилети я на борту «Иеговы-1». Так что я мысленно сказал: «А по хрен», сказал – и скользнул в их мысли. Не потребовалось много перестановок, чтобы переподключить телефонные провода, перенаправить подземные кабеля, и повысить давление на их мочевые пузыри. – С другой стороны… – начал первый. – Думаю, мы могли бы… – сказал великан. Спустя, может, минуты полторы один из них ушел совсем, а второй стоял за стальной дверью, закрывая спиной двойное окошко, забранное мелкой сеткой. Это эффективно преграждало доступ внутрь комнаты для совещаний и выход из нее. Он стоял там, словно триста спартанцев, противостоящие десяткам тысяч армии Ксеркса при Теплых Воротах[64 - Название «Фермопилы» переводится с др. – греч. «Теплые Ворота».]. Генри Лейк Спаннинг молча наблюдал за мной. – Садись, – сказал я. – Устраивайся поудобнее. Он отодвинул стул, обошел его и уселся. – Придвинься ближе к столу. У него возникли с этим некоторые сложности, учитывая, как были скованы руки. Но он ухватился за край сиденья и тащил стул вперед, пока не уперся животом в стол. Это был привлекательный мужчина, даже для белого. Красивый нос, сильные скулы, глаза цвета воды в туалете, когда бросаешь в него «2000 Флашс»[65 - Средство для чистки туалетов.]. Очень привлекательный мужчина. У меня от него мурашки по коже бегали. Если бы Дракула выглядел как Ширли Темпл, никто бы не проткнул его сердце колом. Если бы Гарри Трумэн выглядел как Фредди Крюгер, он никогда бы не выиграл выборы у Тома Дьюи. Джо Сталин и Саддам Хуссейн выглядели как добрые дядюшки, действительно милые, приятные парни – которым просто ненароком случилось вырезать миллионы мужчин, женщин и детей. Эйб Линкольн выглядел как палач с топором, но его сердце было размером с Гватемалу. Генри Лейк Спаннинг обладал лицом, которое немедленно вызывает доверие, если засветится в телерекламе. Мужчины с удовольствием отправились бы с ним на рыбалку, женщины бы с радостью потискали его булочки. Бабушки обняли бы – стоило только увидеть. Дети пошли бы за ним прямо в открытую печь. Если бы он умел играть на пикколо, крысы танцевали бы гавот вокруг его ботинок. Что же мы за дурни. Красота не идет дальше кожи. Нельзя судить о книге по обложке. Опрятность – почти набожность. Костюм принимаем за успешность. Что же мы за дурни. И что тогда сказать о моей подруге Эллисон Рош? И какого беса я просто не скользнул в его мысли, чтобы оценить пейзаж? Почему я медлил? Потому что он меня пугал. Пятьдесят шесть доказанных, отвратительных, мерзких убийств с мягкими светлыми волосами сидели в сорока восьми дюймах и смотрели на меня своими голубыми глазами. Ни Гарри, ни Дьюи не имели бы ни шанса. Так почему я его боялся? Потому что. Вот почему. Это было чертовски глупо. У меня был целый арсенал, а он был закован. Я ни на миг не верил в то, что думала Элли, – будто он был невиновен. Дьявол, его поймали буквально с руками по локоть, по подмышки в крови, во имя всего святого. Хрен там, невиновен! «Ладно, Руди, – подумал я, – лезь туда и оглядись». Но я этого не сделал. Я ждал, пока он что-нибудь скажет. Он неуверенно улыбнулся мягкой и нервной улыбкой. И сказал: – Элли просила меня с вами увидеться. Спасибо, что пришли. Я посмотрел на него – не в него. Казалось, его тревожит, что он причиняет мне неудобство. – Но я сомневаюсь, что вы можете что-либо для меня сделать – за оставшиеся три дня. – Боишься, Спаннинг? Его губы дрогнули. – Да, боюсь, мистер Пэйрис. Так боюсь, что дальше и некуда, – его глаза повлажнели. – Наверное, это помогает тебе понять, что чувствовали твои жертвы, как думаешь? Он не ответил. И его глаза блестели от влаги. Спустя секунду, он отодвинул стул и поднялся. – Спасибо, что пришли, сэр. Мне жаль, что Элли заставила вас потратить время, – он повернулся и пошел к двери. Я впрыгнул в его пейзаж. «О, боже», – подумал я. Он был невиновен. Он не совершил ничего. Совершенно ничего. Абсолютно, без сомнений, без тени сомнения. Элли была права. Я видел там каждый кусочек его пейзажа, каждую складку, каждый изгиб. Все шахты и крысиные лазы. Все овраги и речки. Все прошлое, назад, назад, назад, вплоть до рождения тридцать шесть лет назад в Льюистауне, штат Монтана, что недалеко от Грейт-Фоллс. Каждый день его жизни до минуты, когда его арестовали над выпотрошенной уборщицей, которую настоящий убийца бросил в мусорный контейнер. Я видел каждую секунду пейзажа. Видел, как он вышел из «Винн-Дикси» в Хантсвилле, толкая тележку с пакетами продуктов на выходные. Видел, как он тащил ее вокруг парковки к мусорной зоне, заваленной смятыми картонными коробками и ящиками от фруктов. Слышал призыв о помощи из одного из контейнеров. И я видел, как Генри Лейк Спаннинг останавливается и оглядывается вокруг, пытаясь понять, не ослышался ли он. Потом я увидел, как он двинулся к машине, оставленной прямо там, на краю парковки, у самой стены, потому что это был вечер пятницы, и все делали покупки перед выходными, так что впереди мест не было. Снова раздался призыв о помощи, в этот раз слабее, жалостливый, как плач покалеченного котенка, и Генри Лейк Спаннинг застыл как вкопанный и огляделся по сторонам. И мы оба увидели, как над грязной зеленой сталью стенки контейнера поднимается окровавленная рука. И я увидел, как он бросил покупки, не думая об их стоимости или о том, что кто-то может стащить оставленные без присмотра вещи. Или о том, что у него осталось на счету только одиннадцать долларов, так что, если кто-то подхватит покупки, то ему нечего будет есть несколько дней… и я видел, как он кинулся к контейнеру и уставился на заполнявший его мусор… и при виде бедной старой женщины, при виде того, что от нее осталось, у меня подступила к горлу тошнота… и я был с ним, когда он вскарабкался на контейнер и спрыгнул вниз, чтобы сделать все, что было в его силах, для этого изрезанного, измятого тела. И я кричал вместе с ним, когда с ее вздохом из вскрытого исковерканного горла вырвался кровавый пузырь, и женщина умерла. И Спаннинг, в отличие от меня, не слышал крика какого-то человека, завернувшего за угол. Так что когда полиция под визг шин вкатилась на парковку, он все еще был там, держа на руках ком нарезанной полосами кожи и окровавленной черной одежды. И лишь тогда Генри Лейк Спаннинг, не лишенный только достоинства и редкого по силе человеческого сострадания, начал осознавать, как это должно было выглядеть со стороны для hausfraus[66 - Домохозяйки (нем.).] средних лет, которые бродили вокруг в поисках картонных коробок и увидели, как им казалось, мужчину, убивавшего пожилую женщину. Я был с ним, в пейзаже внутри его разума, когда он бежал и бежал, и прятался, и скрывался. Пока его не схватили в Декейтере, в семи милях от тела Гуниллы Эшер. Они его взяли, и у них были достоверные свидетели с мусорки в Хантсвилле. А все прочее было лишь стечением обстоятельств, приукрашенных старым выздоравливающим после удара Чарли Вилборгом и клерками в конторе Элли. На бумаге все выглядело хорошо – настолько хорошо, что Элли завалила его двадцатью девятью – а в сумме пятьюдесятью шестью – случаями убийств с особой жестокостью. Но это все было хренью. Генри Лейк Спаннинг, который выглядел милым, приличным парнем, таким и был. Милый, приличный, добросердечный, но прежде всего невиновный парень. Можно обдурить присяжных, полиграф, судей и социальных работников, психиатров, мамочку с папочкой, но нельзя обмануть Руди Пэйриса, который регулярно отправляется во тьму, откуда не возвращаются. Они собирались сжечь невиновного человека через три дня. Я должен был что-то предпринять. Не только ради Элли, хотя и этого бы хватило. Но ради этого человека, который думал, что обречен, боялся, но не собирался выслушивать от умника вроде меня всякий бред. – Мистер Спаннинг, – позвал я. Он шел дальше. – Прошу вас. Он остановился, издав тихий браслетный звон, но не повернулся. – Думаю, Элли права, сэр, – сказал я. – Думаю, они поймали не того человека. И думаю, вы не должны умирать. Вот теперь он медленно повернулся и уставился на меня с выражением собаки, которую поманили косточкой. – И почему это, мистер Пэйрис? Почему вы мне верите, когда никто больше не верит – кроме Элли и моего адвоката? – он почти шептал. Я не сказал ему, что думал. А думал я о том, что побывал внутри и точно знал, что он невиновен. И более того, я знал, что он искренне любит мою подругу Эллисон Рош. И что мало найдется такого, чего я бы не сделал для Элли. Поэтому я сказал так: – Я знаю, что вы невиновны потому, что знаю, кто виновен. Его губы разомкнулись. Это не было как в большом кино, когда у кого-то распахивается рот в изумлении. Просто губы приоткрылись. Но он был удивлен. Я знал это, как знал и то, что несчастный сукин сын мучается уже слишком долго. Он прошаркал обратно ко мне и сел за стол. – Не издевайтесь, мистер Пэйрис. Прошу вас. Я, как вы и сказали, боюсь. Я не хочу умирать, и я точно не хочу умирать, оставляя мир думать, что я совершил эти… эти вещи. – Не издеваюсь, капитан. Я знаю, кто должен поджариться за все эти убийства. Не шесть штатов, а одиннадцать. Не пятьдесят шесть жертв, а почти семьдесят. Три из них – маленькие девочки в яслях, и женщины, которые за ними присматривали, тоже в числе жертв. Он уставился на меня. Его лицо выражало ужас. Я очень хорошо знаю это выражение. Я видел его по меньшей мере семьдесят раз. – Я знаю, что ты невиновен, Кэп, потому что им нужен я. Я – тот человек, который тебя сюда засадил. В момент человеческой слабости. Я видел все. Все то, что сложил в том темном месте, куда ты можешь пойти, но не можешь вернуться. Настенный сейф в моей гостиной. Гробница со стенами в четыре фута толщиной, заключенная в оболочку из бетона и на милю утопленная в монолитном граните. Убежище, чьи многослойные стены благоразумия вздымались толстыми полосами стали и пластика (эквивалент шести-семи сотен миллиметров гомогенной брони), приближаясь к максимальной прочности и твердости кристалло-железа – материала, обладающего идеальной кристаллической структурой и тщательно рассчитанным количеством примесей, в результате чего современный танк может стряхнуть кумулятивный снаряд, как спаниель воду. Китайская головоломка. Тайная комната. Лабиринт. Переплетение дорог в разуме, куда я отправил все семьдесят смертей, снова и снова, и снова, чтобы не слышать их криков, не видеть нитей окровавленных сухожилий, не смотреть на превратившиеся в месиво впадины, где уже не было умоляющих глаз. Когда я вошел в эту тюрьму, я закрылся на все пуговицы. Я был в полной безопасности. Я ничего не знал, ничего не помнил, ничего не подозревал. Но когда я прогулялся по пейзажу Генри Лейка Спаннинга и не смог убедить себя, что он виновен, я ощутил, как трескается под ногами земля. Я почувствовал дрожь, смещение пластов, и расселины от моих ног ушли в горизонт. Стальные стены расплавились, бетон обратился в пыль, заграждения исчезли – и я посмотрел в лицо монстра. Неудивительно, что меня так тошнило, когда Элли рассказывала мне о том или ином убийстве, якобы совершенным Генри Лейком Спаннингом, человеком, которого осудили за двадцать девять убийств, за которые я был в ответе. Неудивительно, что я мог представить себе все эти подробности в картинках, когда она едва упоминала какие-то детали о месте преступления. Неудивительно, что я так сопротивлялся визиту в Холман. Там, в его разуме, в его открытом пейзаже, я увидел любовь к Эллисон Рош, моей подруге и приятельнице, с которой я однажды, всего однажды… Не говорите мне, что сила любви способна расколоть землю. Не хочу слышать этого дерьма. Я вам говорю, то, что меня вскрыло, – это было сочетание нескольких вещей одновременно. И, может, одной из этих вещей было то, что происходило между ними. Этого я не знаю. Я быстро учусь, но это было лишь мгновение. Усмешка судьбы. Момент человеческой слабости. Вот что я говорил себе в той части меня, которая путешествовала во тьму: я сделал то, что сделал, в момент человеческой слабости. Именно эти моменты, а не мой «дар», не моя темная кожа превратили меня в неудачника, монстра, лжеца, каким я являюсь. В первый миг осознания я не мог в это поверить. Только не я, не старый добрый Руди. Не приятный Руди, который никогда не делал зла никому кроме себя за всю свою жизнь. В следующую секунду я озверел от злости, от ярости на омерзительную тварь, которая жила на темной стороне моего раздвоенного рассудка. Хотел проделать дыру в голове и вырвать этого убийцу, размозжить эту влажную, гниющую массу. В следующую секунду я ощутил тошноту. Хотел упасть на колени и чтобы меня вырвало – видя каждый миг того, что я совершил, открывшегося теперь и для этого Руди Пэйриса, который был достойным, разумным и законопослушным человеком. Даже если такой Руди был немногим лучше хорошо образованного дурака. Но не убийцей… меня тошнило. Потом я, наконец, принял то, чего больше не мог отрицать. Никогда больше не придется мне скользить в ночи, пахнущей цветущими венериными башмачками. Теперь я узнал этот аромат. Такой запах поднимается от раскрытого, как рот в широком зевке, человеческого тела. Наконец, второй Руди Пэйрис вернулся домой. Им вовсе не стоило переживать. Я сел за деревянный письменный стол в комнате для допросов округа Джефферсон и составил список имен, дат и мест. Имена тех из семидесяти, которые я знал. Многие просто попадались по дороге или в мужском туалете, или принимали ванну, или расслаблялись в заднем ряду кинозала, или забирали деньги в банкомате, или просто сидели, ничего не делая, просто ждали, пока я приду и вскрою их, и, может, выпью их тоже, и, может, закушу… по дороге. С датами было просто, потому что у меня на них хорошая память. И места, где они обнаружат тех, о ком не знали. Четырнадцать убийств, с тем же модус операнди, что и в случае остальных пятидесяти шести, не говоря о старомодном консервном ноже, который я использовал на той маленькой воспитаннице католической школы Гунилле Как-ее-там. Все время, пока я ее вскрывал, она пищала – Аве Мария то, Всеблагой Иисус се. Даже в самом конце, когда я поднял ее внутренности, чтобы она посмотрела. Пытался заставить ее их лизнуть, но она умерла раньше. Никаких забот для штата Алабама. Столько всего за раз: они исправили трагическую ошибку правосудия, поймали серийного убийцу, раскрыли еще четырнадцать убийств сверх плана – в пяти дополнительных штатах, чем невероятно порадовали полицию этих пяти дополнительных штатов тем, как работают правоохранительные учреждения независимого штата Алабама… и получили приоритет в вечерних новостях всех трех основных каналов, не считая СНН, на большую часть недели. Выбили из ящиков Ближний Восток. У Гарри Трумэна и Тома Дьюи не было бы ни шанса. Элли, конечно, скрылась. Сорвалась куда-то на южное побережье Флориды, насколько я слышал. Но уже после суда и приговора, и после того, как Спаннинга освободили, а меня посадили, и все такое прочее. Что ж, о-о-паппадо, как говорится[67 - Вероятно, герой имеет в виду песню «Oo Poppa Do» американского музыканта Эдди Сингтона.], все было переделано правильно. Sat cito si sat bene на латыни: «сделано достаточно быстро, если сделано правильно». Любимая поговорка Катона. Катона-старшего. И все, о чем я просил, все, о чем я умолял, – это чтобы Элли и Генри Лейк Спаннинг, которые любили друг друга и заслуживали друг друга, и которых я так по-царски почти подставил… так вот, я просил только о том, чтобы они вдвоем были там, когда мою усталую черную задницу втиснут в этот новый электрический стул Холмана. «Прошу вас, придите», – просил я их. Не дайте мне умереть одному. Даже такому дерьму, как я. Не позволяйте мне отправиться в ту тьму, куда можно войти, но откуда нельзя выйти, не видя дружеского лица. Пусть даже бывшего друга. А что до тебя, Кэп, ну, черт, разве я не спас тебе жизнь, чтобы ты мог наслаждаться обществом любимой женщины? Хотя бы это ты можешь для меня сделать. Ну, давай. Не придешь – сам дурак! Я не знаю, Спаннинг ли уговорил Элли принять приглашение, или наоборот. Но однажды, примерно за неделю до процесса обжарки Руди Пэйриса, управляющий приостановился у моих просторных апартаментов в блоке смертников и дал понять, что на барбекю будут зрители. Это означало, что моя подруга Элли и ее бойфренд, бывший житель блока, в котором нынче пребывал в заточении я. На что только не пойдет парень ради любви. Да уж, в этом было все дело. Зачем бы очень умному манипулятору, который вышел из дела чистеньким, зачем настолько умному манипулятору внезапно заводить эту сладенькую судебную пластинку: «я виновен, я виновен!», сажая себя на электрический стул? Один раз. Я переспал с ней только один раз. На что только не пойдет парень ради любви. Когда меня привели в камеру смертников из помещения, где я провел прошлые день и ночь, где в последний раз пообедал (сандвичем с ростбифом, с двойной порцией мяса на белой булке, очень хрусткой картошкой фри и горячей деревенской подливой поверх всего блюда, яблочным соусом и миской винограда сорта «Конкорд») и где представитель Священной Римской Империи пытался загладить вину за уничтожение большей части богов, верований и культуры моих черных предков, меня сопровождали два охранника. Ни один из них не присутствовал, когда я навещал Генри Лейка Спаннинга в этом самом исправительном учреждении чуть больше года назад. Это был неплохой год. Много отдыха. Я вернулся к чтению; наконец-то дошли руки до Пруста и Ленгстона Хьюза – поздновато, как я признаю со стыдом. Похудел. Регулярно тренировался. Отказался от сыра и понизил уровень холестерина. Без определенной цели, просто так. Даже глянул пейзаж-другой, или десяток, тут и там. Это уже не играло роли. Я отсюда не выйду, и они тоже. Я творил вещи хуже, чем худшие из них, – разве я этого не признал? Так что немногое могло меня потрясти после того, как я принял все семьдесят жертв и выпустил их из подсознания, где они годами гнили в неглубоких могилах. Ничего особенного. Потому что. Меня привели, посадили, подключили. Я посмотрел через стекло на свидетелей. Там, в первом ряду посередине сидели Элли и Спаннинг. Лучшие места в зале. Элли смотрела и плакала, не в силах поверить, что все вылилось в такие события, пытаясь понять, когда, как и почему именно так все обернулось – и при этом она ничего об этом не знала. А Генри Лейк Спаннинг сидел вплотную к ней, и их стиснутые руки лежали у Элли на коленях. Истинная любовь. Я посмотрел Спаннингу в глаза. Я вошел в его пейзаж. Нет. Не вошел. Я пытался, но не мог пробраться внутрь. Я делал это на протяжении тридцати лет или чуть меньше, с тех пор как мне стукнуло пять или шесть. Без помех, будучи единственным человеком в мире, который был способен на этот пейзажный трюк. И впервые меня остановили. Абсолютно, черт подери, наглухо. Я взбесился. Я попытался наскочить со всей силы и врезался во что-то цвета хаки, как в песок на пляже. Помеха, оказавшаяся скорее пружинистой, чем жесткой, поддалась, но только едва. Все равно что очутиться внутри бумажного пакета высотой в десять футов и диаметром в пятьдесят, большого пакета из супермаркета, из жесткой бумаги, какую используют в мясном отделе, и такого же цвета. Все равно что оказаться внутри пакета такого размера, разбежаться, думать, что сейчас пробьешь дыру… и вместо этого тебя отбрасывает назад. Не резко, не как при прыжке на батуте, просто относит в сторону, словно одуванчиковый пух, ударившийся о стеклянную дверь. Безделица. Препятствие было цвета хаки, и я его не тревожил. Я пытался ударить в него голубой молнией из ментальной силы, как кто-то из комиксов Марвел, но вмешательство в разум других людей так не работает. Ты не закидываешь себя внутрь с помощью психического тарана. Это форменная ерунда, которую извергают несимпатичные люди на общественных кабельных каналах, говоря о Силе Любви и Силе Разума, о вечно популярной и вызывающей желание наступить на ногу Силе Позитивного Мышления. Дерьмо. Этим глупостям я верить не собирался! Я попытался представить себя внутри, но это тоже не сработало. Я попробовал очистить свой разум и проплыть насквозь, но все без толку. И в этот миг я осознал, что я на самом деле не знал, как захожу в пейзажи. Я просто… заходил. Вот я уютно устроился в уединении собственной головы, а в следующий миг я уже там, в чьем-то еще пейзаже. Действие было мгновенным, подобно телепортации – которая так же невозможна, как и телепатия. Но сейчас, будучи привязанным к креслу, когда мне уже готовились надеть на лицо кожаную маску – чтобы зрителям не пришлось видеть дым, выходящий из моих глазниц, и маленькие искорки от горящих волос в носу, – когда мне срочно нужно было войти в пейзаж Генри Лейка Спаннинга, меня полностью выключило. И вот тогда, в этот миг, я испугался! Быстро, не дожидаясь, пока я ему откроюсь, он был внутри моей головы. Он впрыгнул в мой пейзаж. – Я смотрю, у тебя на обед был отличный сандвич с ростбифом. Его голос был сильнее, чем тогда – когда я пришел к нему на свидание год назад. Гораздо сильнее он звучал внутри моей головы. – Верно, Руди. Я – то, что, как ты подозревал, должно где-то существовать. Еще один. Сорокопут, – он помедлил. – Я вижу, ты это называешь «прогуляться по пейзажу». А я просто назвал себя сорокопут. Птица-палач. Одно не хуже другого. Странно, не правда ли? За все эти годы мы не встретили больше никого. Должны быть и другие, но я думаю – хотя и не могу доказать, у меня нет никакой статистики, просто безумная мысль, которая появилась годы и годы назад, – что они не умеют этого делать. Он смотрел на меня с другого конца пейзажа своими прекрасными голубыми глазами, в которые влюбилась Элли. – Почему ты не сказал мне раньше? Он печально улыбнулся. – Ах, Руди-Руди-Руди-Руди, несчастный ты невежественный негритенок. Потому что мне надо было тебя обмануть, парень. Мне нужно было наладить медвежий капкан, позволить ему захлопнуться на твоей тощей ноге и сдать тебя. Вот, позволь мне очистить воздух… И он смахнул все махинации, которые проделал со мной год назад, когда он с такой легкостью прикрыл свои истинные мысли, свое прошлое, свою жизнь, настоящий вид пейзажа – словно обманул камеру наблюдения, подсунув закольцованную пленку, которая показывает, что все спокойно, тогда как на деле местечко грабят. В тот момент он не только убедил меня в собственной невиновности, но и в том, что настоящий убийца скрыл свои отвратительные деяния от рассудка и жил образцовой жизнью. Он прошелся по моему пейзажу – все это за секунду или две, потому что в пейзаже время не движется, подобно тому как проведенные во сне часы оборачиваются тридцатью секундами в реальности – и вычистил все фальшивые воспоминания и предположения, логическую структуру последовательных событий, которую он туда поместил, чтобы она соединилась с моей настоящей жизнью. Истинные воспоминания, которые он изменил, обернул во что-то еще и перетасовал, чтобы я сам поверил, что совершил все семьдесят жутких убийств… Чтобы я поверил в миг ужасающего осознания, что я – чокнутый психопат, который пересекал штат за штатом, оставляя груды изрезанной плоти на каждой остановке. Что заблокировал, затопил, подделал – все это я. Старый добрый Руди Пэйрис, который никого не убивал. Я был простофилей, которого он поджидал. – Ну вот, паренек. Понимаешь теперь, как оно по-настоящему? Ты ничего не совершил. Чист как свежий снег, ниггер. Вот тебе истина. И ты оказался прямо находкой. Я никогда даже не подозревал, что есть еще такие, как я, пока Элли не пришла меня допрашивать после Декейтера. И вот там, прямо в ее разуме ты и был, большой и черный, как Великая Белая Надежда. Не прекрасна ли она, Пэйрис? Не похожа ли она на женщину, к которой нужно выбрать нож? На то, что вскрываешь как отменный фрукт, вызревший на солнечном летнем поле, из чего выпускаешь весь пар… может быть, на пикнике… Он замолчал. – Я хотел ее с момента, когда увидел. Теперь ты все знаешь. Я мог бы сделать все грязно, закогтить Элли, как сорокопут, в миг, когда она вошла в камеру для допроса. Просто прыгнуть в нее – таков был мой план. Но этот Спаннинг поднял бы в камере такой шум, орал бы, что он не мужчина, а женщина, не Спаннинг, а заместитель прокурора Эллисон Рош… слишком шумно, слишком много сложностей. Но я мог бы это сделать, прыгнуть в нее. Или в охранника, а потом разделать ее в свое удовольствие, следить за ней, найти ее, заставить дымиться… Кажется, вам плохо, мистер Руди Пэйрис? Почему так? Потому что вы умрете вместо меня? Потому что я мог в любой момент перехватить ваш разум, и не сделал этого? Потому что после всей вашей жалкой, бессмысленной, паршивой жизни вы, наконец, нашли кого-то похожего на вас, а мы даже поговорить нормально не можем? Ну, это грустно, это по-настоящему печально, паренек. Но у тебя не было ни шанса. – Ты сильнее меня. Ты меня не впустил, – сказал я. Он тихо рассмеялся. – Сильнее? Ты думаешь, в этом все дело? В силе? Ты все еще не понимаешь, да? – его лицо теперь внушало страх. – Ты не понимаешь даже сейчас, сейчас, когда я все вычистил, когда ты можешь видеть, что я с тобой сделал, да? Ты думаешь, я оставался в этой камере, прошел через суд, все это потому, что я ничего не мог сделать? Несчастный ты черномазый растяпа. Я мог бы закогтить кого-нибудь в любой момент, когда бы пожелал. Но впервые повстречав твою Элли, я увидел тебя. Я сжался. – И ты ждал?.. меня? Ты провел все это время в тюрьме, просто чтобы добраться до меня?.. – В момент, когда ты ничего не мог бы сделать, в момент, когда ты не смог бы заорать: «Мой разум захвачен, я – Руди Пэйрис в теле этого Генри Лейка Спаннинга, помогите мне, помогите!». Зачем поднимать шум, когда требовалось просто дождаться благоприятного случая, подождать немного, подождать Элли и позволить ей тебя найти. Я чувствовал себя индейкой, которая в силу идиотизма стоит под дождем, задрав голову и открыв клюв, и захлебывается. – Ты можешь… оставить разум… оставить тело… выйти… прогуливаться и прыгать, постоянно… Спаннинг захихикал как хулиган со школьного двора. – Ты оставался в тюрьме три года, просто чтобы заполучить меня? Он ухмыльнулся. Умнее тебя. – Три года? Думаешь, это для меня что-то значит? Ты же не думаешь, что я мог позволить кому-то вроде тебя бегать вокруг? Кому-то, кто умеет «прогуливаться» как я? Единственный другой сорокопут, которого я нашел за всю жизнь. Ты думаешь, я не стал бы сидеть тут и ждать, пока ты придешь? – Но три года… – Руди, тебе сколько… тридцать один, так? Да, вижу. Тридцать один. Ты никогда не прыгал как сорокопут. Ты только входил, бродил, странствовал по пейзажам и никогда не понимал, что это больше чем просто чтение мыслей. Ты можешь сменить место проживания, черный парень. Ты можешь выехать из дома, который находится в плохом районе – ну вроде как привязан к электрическому стулу, – и въехать в новехонький фирменный комплекс квартир на миллион да полбакса сверху, вроде Элли. – Но тебе нужно место, куда надо отправить этого другого, верно? – мой голос звучал совершенно блекло, без обертонов. Я даже не думал о темном месте, куда можно отправиться… – За кого ты меня принимаешь, Руди? Кем я был по-твоему, черт тебя дери, когда только начал, когда учился когтить, прогуливаться? Что я тебе сейчас рассказываю о смене дома? Тебе никогда не угадать моего первого адреса. Долог путь до начала. Но я могу назвать тебе несколько моих более знаменитых домов. Жиль де Ре, Франция, тысяча четыреста сороковой. Влад Цепеш, Румыния, тысяча четыреста шестьдесят второй. Элизабет Батори, Венгрия, тысяча шестьсот одиннадцатый. Катерина ДеШайе, Франция, тысяча шестьсот восьмидесятый. Джек Потрошитель, Лондон, тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Анри Дезире Ландрю, Франция, тысяча девятьсот пятнадцатый. Альберт Фиш, Нью-Йорк, тысяча девятьсот тридцать четвертый. Эд Гейн, Плэйнфилд, Висконсин, тысяча девятьсот пятьдесят четвертый. Майра Хиндли, Манчестер, тысяча девятьсот шестьдесят третий. Альберт Де Сальво, Бостон, тысяча девятьсот шестьдесят четвертый. Чарльз Мэнсон, Лос-Анджелес, тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Джон Уэйн Гейси, Норвуд-Парк тауншип, Иллинойс, тысяча девятьсот семьдесят седьмой[68 - Знаменитые серийные убийцы и годы, на которые приходился «пик» их деятельности.]. Ах, но как я продолжаю. И продолжаю, и продолжаю, и продолжаю, Руди, моя маленькая обезьяна с крыльца. Все дальше и дальше. Сорокопут вьет гнездо там, где ему захочется. Если не в твоей любимой Эллисон Рош, то в убогом конченном черномазом парне, Руди Пэйрисе. Но тебе не кажется, что это было бы просто расточительством, паренек? Вынужденно проводить время в твоем социально-неприемлемом теле, когда Генри Лейк Спаннинг – просто дьявольски хорош? Зачем бы меняться с тобой местами, когда Элли тебя ко мне заманила? Ты просто начал бы орать и выть, что ты не Спаннинг, а этот ниггер, у которого украли голову… а там ты мог бы повлиять на охранников или управляющего… ну, видишь, к чему я веду? Ну а теперь, когда маска уже на лице, а электроды подсоединили к твоим голове и левой ноге, когда рука управляющего лежит на переключателе, что ж, лучше бы тебе приготовиться обильно пускать слюни. Он обернулся, чтобы выйти из меня, и я закрыл границу. Он пытался выйти, пытался выпрыгнуть в собственный разум, но я держал его в кулаке. Именно так, легко. Материализовал кулак и развернул Генри лицом к себе. – Хер тебе, Джек Потрошитель. И два – тебе, Синяя Борода. И так далее, и так далее, хер вам, Мэнсон и бостонский душитель, и все прочие дерьмовые искореженные больные херовины, какими ты был за эти годы. Да уж, наследил ты грязными подошвами, мальчик. Что думаю я обо всех этих именах, Спанки, брат мой? Ты в самом деле думаешь, я их не знаю? Я образованный пацан, мистев-убивец, мистев Безумный Бомбист. Ты нескольких пропустил. Был ли ты так же в других, населял ли еще кого-нибудь, вселялся ли, например, в Уинни Рут Джадд и Чарли Старквезера, Бешеного Пса Колла и Ричарда Спека, Серхана Серхана и Джеффри Дамера? Ты – та сила, которая в ответе за все неверные ставки, которые делала человеческая раса? Ты разрушил Содом и Гоморру, сжег Александрийскую библиотеку, организовал Эпоху Террора dans Paree[69 - В Париже (франц.).], поднял Инквизицию, побивал камнями и топил салемских ведьм, резал безоружных женщин и детей на ручье Вундед-Ни, укокошил Кеннеди? Не думаю. Не думаю даже, чтобы ты хоть пил пиво рядом с Джеком Потрошителем. А даже если и так, если ты был всеми этими маньяками, ты все равно был ничтожеством, Спанки. Мельчайший из нас, людей, побьет тебя трижды на дню. Сколько вы затянули петель Линча, мсье Ландрю? Какой невероятный эгоизм. Он тебя слепит, заставляет думать, что ты единственный, и даже когда обнаруживаешь, что это не так, ты не можешь этого перенести. Почему ты не думаешь, что я знал, что ты сделал? Почему ты не думаешь, что я позволил тебе это совершить и стал ждать – так же, как ждал ты, – момента, когда ты уже ни черта не сможешь сделать? Ты настолько самовлюблен, дурья твоя башка, что даже на капельку не допускал, что кто-то может спустить курок быстрее тебя. Знаешь, в чем твоя проблема, Кэп? Ты стар, ты по-настоящему стар, тебе, может, сотни – по хрен, сколько там – лет. Это ни черта не значит, старик. Ты стар, но ты так и не поумнел. Ты в этом деле просто посредственность. Ты переезжал из дома в дом. Ты не обязан был становиться Сыном Сэма[70 - Дэвид Берковиц, американский серийный убийца.], или Каином, или каким хером ты еще был… ты мог бы стать Моисеем или Галилеем, или Джорджем Вашингтоном Карвером[71 - Американский педагог и проповедник, специализировавшийся в микологии.], или Гарриет Табмен[72 - Американская аболиционистка.], или Соджорнер Трут[73 - Американская аболиционистка и феминистка.], или Марком Твеном, или Джо Луисом[74 - Американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.]. Ты мог бы стать Александром Гамильтоном и помочь основать Нью-Йоркское Общество Освобождения. Ты мог бы открыть радий, высечь барельеф на горе Рашмор, спасти ребенка из горящего дома. Но ты очень быстро постарел, а поумнеть не успел. Тебе это было не нужно, верно, Спанки? У тебя была твоя игрушка, этот твой дерьмовый сорокопут. Гуляешь тут, гуляешь там, откусываешь чью-то руку или лицо, как старое, уставшее, скучное, повторяющееся, не обладающее воображением тупое дерьмо, каким ты и являешься. Да, ты хорошо меня подловил, когда я пошел глянуть твой пейзаж. Хорошо подготовил Элли. И она втянула меня, вероятно, даже не подозревая, что делает… ты, видимо, глянул в ее разум и нашел там идеальный способ добиться того, чтобы она заставила меня подойти поближе. Хорошо, братишка, ты был великолепен. Но у меня был год на то, чтобы себя помучить. Год на то, чтобы посидеть и подумать. О том, скольких людей я убил, и как мне от этого было паршиво. И потихоньку я во всем разобрался. Потому что… вот в чем разница между нами, тупица: я распутал, что случилось. Это заняло время, но я научился. Понимаешь, кретин? Я учусь! А ты – нет. Есть старая японская поговорка – у меня таких полно, Генри, братишка, – вот такая: «Не совершай ошибки ремесленника, который хвастается двадцатью годами опыта, когда на самом деле у него всего лишь один год, который повторяется двадцать раз». Я осклабился на Генри и сказал: – Хер тебе, сосунок. Управляющий повернул переключатель, и я вышел из своей головы в пейзаж и сознание Генри Лейка Спаннинга. Секунду я сидел, приходя в себя. В первый раз я сделал что-то кроме прогулки. Это было… как закогтить. Но потом Элли тихо заплакала по своему старому другу Руди Пэйрису, который жарился, как омар из Мэна. Из-под черной маски, закрывавшей мое – его – лицо поднимался дым, и я слышал исчезающий вопль того, что было Генри Лейком Спаннингом и тысячами других монстров. Все они горели там, на горизонте моего нового пейзажа. И я обнял Элли, прижал ее к себе и уткнулся лицом в ее плечо. Я слышал, как вопль продолжался и продолжался, казалось, это было невероятно долго – мне казалось, что прошло много времени, а потом остался просто ветер… а потом он исчез… и я поднял лицо от плеча Элли, едва в силах говорить. – Ш-ш, милая, все хорошо, – пробормотал я. – Он ушел туда, где сможет исправить свои ошибки. Без боли. В тихое, действительно тихое место, где он всегда будет один. Там прохладно. И темно. Я был готов перестать быть неудачником, который винит во всем мир. Приняв любовь, решив, что настало время повзрослеть и научиться ответственности – не слишком-то я с этим спешил для человека, который быстро, невероятно быстро учится, гораздо быстрее, чем можно было бы ожидать от сироты вроде меня, – я обнял Элли и решил, что Генри Лейк Спаннинг будет любить Эллисон Рош сильнее и ответственнее, чем когда-либо один человек любил другого – за всю историю этого мира. Я наконец готов перестать быть неудачником. И в облике белого парня с большими прекрасными голубыми глазами это будет гораздо проще. Потому что – поймите – все мои растраченные попусту годы не имели отношения к черной коже или расизму, или чрезмерной квалификации, или невезению, или болтливости, или даже к моему проклятому дару прогулок. Дело было в одной простой истине, которую я осознал, пока ждал там, внутри своего пейзажа, ждал, когда Спаннинг явится позлорадствовать: я всегда был одним из тех жалких парней, которые не в силах сойти со своей колеи. Это значило, что я мог, наконец, перестать испытывать жалость к этому несчастному ниггеру Руди Пэйрису. Разве что, может, иногда – в миг человеческой слабости. Этот рассказ – для Боба Блоха, потому что обещал. [1994] Пол Дж. Макоули Искушение доктора Штайна [75 - THE TEMPTATION OF DR STEIN copyright © Paul J. McAuley 1994. Originally published in The Mammoth Book of Frankenstein. Reprinted by permission of the author.© Перевод. С. Резник, 2016.] В качестве признания неоценимого вклада Рэмси в издание серии, в 1995 году я предложил Льюису Рею внести небольшое шутливое дополнение в атмосферную картинку на обложке сборника. На вечеринке (эх, и славные были деньки!) в честь открытия ежегодного Британского фэнтези-кона издатель нечаянно улучшил обложку, добавив к ней (в самом буквальном смысле) вишенку с торта. Шестой том The Best New Horror выиграл премию Международной гильдии ужаса, и стал первым из двух томов, изданных впоследствии Raven Books в Великобритании. Это был целый набор новых жанров, который я составлял и редактировал для Robinson в течение двух лет, пока не пришел к выводу, что овчинка не стоит выделки. В моем первом единолично отредактированном томе «Предисловие» разрослось до тридцати одной страницы, а «Некрологи» – до восемнадцати. В редакционной статье я предостерегал от слепого следования принципу убывающей доходности, грозившему жанру сиквелами, жалкими подражаниями, заимствованными мирами, псевдо-романчиками, сляпанными по следам популярных фильмов и произвольной перетасовкой персонажей различных произведений, причем большую часть подобных поделок напишут и издадут, не задумываясь о том, имеют ли они хоть какую-нибудь ценность и пройдут ли минимальную проверку временем. К тому моему совету и сейчас неплохо было бы прислушаться авторам и издателям многочисленных «паранормальных романов»… Среди двадцати двух авторов сборника можно с радостью отметить вернувшихся в его лоно Эллисона и Ламси, а также наших постоянных авторов, таких как Чарльз Л. Грант, Джоэл Лейн, Рэмси Кэмпбелл, Николас Ройл, Майкл Маршалл Смит и Ким Ньюман (чье изумительное переосмысление истории Зорро было номинировано на Всемирную премию фэнтези). Эстер М. Фриснер предоставила нам свое единственное стихотворение. Вообще же шестой сборник пронизан особенной печалью. В этом издании опубликованы новеллы, рассказанные двумя старыми друзьями: Карлом Эдвардом Вагнером (завораживающая In the Middle of a Snow Dream) и Робертом Блохом (чей рассказ The Scent of Vinegar получил премию Брэма Стокера). Оба автора скончались в прошлом году один за другим в течение месяца, и данная книга посвящена их светлой памяти. Пол Дж. Макоули – также наш старый приятель и один из наиболее уважаемых британских фантастов. Его рассказ «Искушение доктора Штайна», заслуживший Британскую премию фэнтези, написан, как и роман «Ангел Паскуале», в жанре альтернативной истории, однако с привлечением образа сумасшедшего ученого, того самого, которого гениально сыграл эксцентричный английский актер Эрнест Тесайджер в знаменитейшем фильме Джеймса Уэйла «Невеста Франкенштейна». Впоследствии, Пол вернется к этому персонажу в истории The True History of Doctor Pretorius, отобранной мною для следующего сборника Best New Horror, а также в рассказе Doctor Pretorius and the Lost Temple, который появится в четырнадцатом сборнике. Доктор Штайн всегда считал себя человеком рациональным. Через несколько месяцев по приезде в Венецию он приобрел стойкую привычку проводить все свободное время в прогулках по городу, но не решался признаться себе, что продолжает верить, будто его дочь все еще жива, и он может неожиданно встретить ее среди этой многоязыкой толчеи. Его питала маленькая, тайная надежда, что когда ландскнехты грабили дома евреев в Лодзи, они увели дочь не для того, чтобы обесчестить и убить, а с расчетом сделать прислугой в какой-нибудь добропорядочной прусской семье. Это выглядело не более невероятным, чем шанс встретить ее здесь, ибо венецианский Совет десяти нанял немало прусских ландскнехтов для охраны города и terraferma своих владений. Жена доктора Штайна никогда не говорила с ним на эту тему. Впрочем, в последнее время они вообще мало о чем говорили. Перед тем она умоляла его объявить семидневный траур в память об их дочери, как если бы та действительно была похоронена. Они поселились у ее двоюродного брата, банкира Авраама Сончино, и Штайн был убежден, что на эту идею ее натолкнули женщины из семьи Сончино. Кто знает, о чем они шушукаются, запираясь на ночь в микве и очищаясь в ее водах от своих регул? О чем-нибудь пустом, в этом доктор Штайн был совершенно уверен. Мягкий, души не чаящий в жене Сончино начал убеждать доктора Штайна как положено оплакать дочь. Обещал, что его семья позаботится о потребной для траура пище, а в Субботу, по прошествии семи дней, вся община стоя выкажет им слова утешения. Тогда с божьей помощью эта ужасная рана затянется. Штайну потребовалось собрать все силы, чтобы отвергнуть столь щедрое предложение. Сончино, конечно, был добрым человеком, но на сей раз он вмешивался не в свое дело. Приближалась зима, словно подстегиваемая безмолвными упреками жены. По крайней мере, так казалось доктору Штайну, когда он отправлялся на ежедневную прогулку по людным улочкам. Временами компанию ему составлял один англичанин, капитан ночной стражи Генри Горралл, чьим добровольным помощником сделался Штайн, помогая капитану определять причины смерти разнообразных трупов, выловленных в каналах. Этим летом убийств случилось больше, нежели обычно, вдобавок бесследно исчезло несколько девушек из добропорядочных семей. По городу, разумеется, поползли слухи, что это евреи убивают христианских девственниц, чтобы используя их кровь оживить своего Голема, и старейшины Бет-дина отрядили доктора Штайна в помощь Горраллу. Было бы очень полезно, если бы еврей, к тому же работающий в городском госпитале и преподающий во врачебной школе новейшие приемы хирургии, поспособствовал разрешению загадки. Горралл пришелся доктору Штайну по душе. Они оба вполне разделяли убеждения, что в основе всего, даже самого невероятного, лежит рациональное зерно. Горралл был гуманистом и не гнушался показываться в обществе человека, принужденного ходить с нашитой на одежду желтой звездой. Во время прогулок по городу они нередко беседовали о новой натурфилософии, воплотившейся в универсальном гении великого флорентийского механика Леонардо да Винчи, и не обращали внимания на злобное шипение вокруг. У причала, в длинной тени Кампанилы, теснились корабли со всех концов света, их матросы бродили по улицам города. На волнах, поднимаемых проплывающими барками и галеонами, покачивалась флотилия мелких суденышек, с которых наперебой расхваливали свои товары торговцы. Гондольеры цветисто ругались вслед их лодчонкам, когда те пересекали Гранд-канал под носом их длинных, стремительных гондол. Иногда заплывал флорентийский корабль, движимый гребным винтом, и все замирали от благоговения при виде подобного чуда, провожая глазами черные клубы дыма, испускаемые паровым двигателем Герона. На площади перед Сан-Джиакометто банкиры в меховых шубах и высоких фетровых шляпах приглушенно бормотали, заключая, как водится, свои сделки под стук новомодных заводных абаков. Горралл, грубоватый мускулистый человек с лохматой черной бородой и привычкой плеваться жеваным табаком, поименно знал чуть ли не всех банкиров, купцов, торгующих шелком и золотой парчой, галантерейщиков, предлагающих бумазею и бархат, аптекарей, золотых и серебряных дел мастеров, воскобойников, сбывающих белый воск, бондарей, владельцев скобяных лавок и парфюмеров, расположившихся на многолюдных улочках Риальто. Он был знаком со множеством проституток в желтых шарфах, хотя как раз последнее обстоятельство не удивляло доктора Штайна: впервые они с Горраллом встретились в госпитале, куда англичанин явился за ртутной мазью от сифилиса. Кроме того, Горралл знал (или прикидывался, что знал) все имена истинных властительниц Венеции – кошек, шныряющих под ногами прохожих или лениво греющихся на камнях под зябким зимним солнцем. Именно там, то есть в районе Мерчерий, у лавки одного парфюмера, доктору Штайну показалось на мгновенье, что он увидел свою дочь. Седовласый мужчина в дверном проеме распекал парня, который пятился и причитал, что на нем нет никакой вины. – Но ты же его друг! – Сударь, я ведать не ведаю, что он там написал! Не знаю и не знать не хочу, отчего плачет ваша дочь! Парень не спускал руку с рукоятки ножа, и Горралл, протолкавшись через толпу зевак, уже начавших собираться, приказал обоим спорщикам уняться. Оскорбленный отец скрылся внутрь и вскоре вновь появился, таща за руку юную девушку лет четырнадцати. С такими же длинными черными волосами и высоким белым лбом, как у дочери Штайна. – Ханна… – бессильно прошептал доктор Штайн, но когда девушка обернулась, он понял, что обознался. Это была не его дочь. Девушка рыдала, прижимая к груди листочек бумаги, наверняка – письмо от сбежавшего воздыхателя, заключил доктор Штайн, и Горралл подтвердил его мысли. Оказалось, молодой человек поступил во флот. Обычная история в наши дни. Гребцов отчаянно не хватало, Совету десяти пришлось даже постановить, чтобы на галеры отправляли осужденных преступников. В ближайшем будущем растущий город должен был занять все пространство между Корфу и Критом, если не дальше, особенно теперь, когда флорентийцы разгромили флот Кортеса и открыли Америку. * * * Доктор Штайн ничего не стал говорить жене. Вечером он засиделся на кухне, греясь у затухающего камина, и в подслеповатом свете сальной свечи читал трактат Леонардо «Репликация движения». Вдруг в дверь постучали. Уже миновала полночь. Взяв свечу, доктор Штайн вышел в коридор. На пороге спальни стояла жена. – Не отпирай, – прошелестела она, прижав одну руку к горлу, а другой – судорожно сжимая свечку. Ее длинные черные волосы с седыми нитями свободно ниспадали на плечи. – Мы теперь не в Лодзи, Белита, – ответил ей доктор Штайн, несколько более резко, чем требовалось. – Возвращайся в постель, я сам со всем разберусь. – Так-то оно так, но пруссаков и здесь полно. На днях один такой плюнул в меня на улице. Авраам говорит, что евреев подозревают в похищении трупов, так что врачи станут первыми, за кем они придут. Нетерпеливый стук повторился. Супруги одновременно посмотрели на дверь. – Скорее всего, страждущий, которому нужен доктор, – сказал Штайн и отодвинул засов. Их комнаты размещались на первом этаже просторного бесформенного дома, выходящего фасадом на узкий канал. Едва Штайн отворил тяжелую дверь, как ледяной ветер задул свечу. На пороге стоял капитан Генри Горралл в сопровождении двух городских стражников. – Мы нашли труп, – с ходу объявил Горралл в своей неподражаемой манере. – Та самая девушка, которую мы сегодня видели. Я хочу, чтобы вы определили, убийство это или нет. Тело заметили в канале Рио-де-Ноале. – Еще какой-нибудь час, – заметил Горралл, когда они плыли по ночному городу, – и отлив унес бы ее в море, а нам не пришлось бы мерзнуть тут как бездомным собакам. Ночь накануне Дня святой Агнии выдалась студеной. Докучный береговой бриз сдувал хлопья снега с крыш и колючих шпилей Венеции. Под днищем гондолы хрустел свежий лед, льдинки стукались о борт. Лишь изредка в каком-нибудь палаццо, из выстроившихся вдоль Гранд-канала, мелькал огонек, силуэты домов казались угрюмыми и неясными. – Вы предполагаете, ее убили? – спросил доктор Штайн, зябко кутаясь в свой поношенный плащ из лодена[76 - Лоден – вид плотной валяной шерстяной ткани, напоминающей сукно.]. – Нет, она умерла от любви, – Горралл сплюнул в черную ледяную воду. – Это точно. Мы с вами были тому свидетелями. В воде пробыла недолго, и от нее до сих пор попахивает вином. Напилась для храбрости и-и-и – бултых! Но для порядка нужно удостовериться. В конце концов, это может быть и неумелая попытка похищения, и плохо закончившаяся жестокая забава. Здесь теперь слишком много бездельно слоняющейся солдатни, ожидающей отправки на Кипр. Утопленница лежала на мостовой у канала, прикрытая одеялом. Несмотря на поздний час, рядом уже топталось несколько зевак. Когда стражник по просьбе Штайна откинул покров, кто-то ахнул. Да, это была та самая девушка, которую они видели, дочка парфюмера. На темных камнях белело прилипшее к телу мокрое платье. Длинные черные пряди волос пристали к лицу. Между посиневших губ виднелась пена. Мертвой она ничем не напоминала Штайну его дочь. Он ощупал кожу на ее руках, надавил на ноготь, потом большим и указательным пальцами смежил ей веки и бережно накрыл одеялом. – Она умерла меньше часа назад, – сказал он Горраллу. – Признаков насилия нет, а судя по наличию пены во рту я заключаю, что она захлебнулась. – Значит, самоубийство, если только кто-то не столкнул ее в воду. Полагаю, причина, по которой удрал женишок, самая что ни на есть банальная. Хотите пари, доктор? – Мы оба знаем ее историю. Я могу определить, носила ли она под сердцем дитя, но не здесь. – Совсем из головы вон, что ваш народ не заключает пари, – улыбнулся Горралл. – Напротив. Но, боюсь, в данном случае вы совершенно правы. Горралл приказал своим людям доставить тело в госпиталь. Те перенесли труп в гондолу, а капитан сказал Штайну: – Предположим, она выпила для смелости, после чего бросилась в воду. Но не в этом же мелком каналишке? Самоубийцы предпочитают более впечатляющие места, чаще всего те, где они встречались со своими любимыми. Надо будет обыскать мост Риальто. Во-первых, это единственный мост через Гранд-канал, а во-вторых, отлив идет с той стороны. Но там бродят толпы народу, и если мы не поторопимся, какой-нибудь бродяга утащит и бутылку, и записку, которую она могла оставить. Пойдемте, доктор. Надо выснить, как именно она умерла прежде, чем явится ее папаша и примется задавать вопросы. Мне требуется что-нибудь, что я смогу ему предъявить, пока он не надумает мстить. Если девушка и прыгнула с моста Риальто, записки она не оставила. Или же бумажку украли, как и предсказывал капитан. Они со Штайном поспешили в городской госпиталь, однако тело еще не доставили. Не привезли его туда и позже. Час спустя, городской патруль обнаружил затопленную гондолу. У одного стражника шея была разрублена мечом, другого свалили ударом дубинки по голове, и он ничего не помнил. Утопленница исчезла. Горралл рвал и метал. Подчиненные, все до единого, были отправлены на поиски похитителей трупов, обнаглевших настолько, что отважились напасть на ночную стражу. Капитан клялся, что когда он их изловит, они дружно отправятся на галеры, до конца жизни петь фистулой под кнутом надсмотрщика. Однако его поиски успехом не увенчались. Похолодало еще сильнее, и эпидемия плевритов прочно привязала доктора Штайна к стенам госпиталя. О девушке он не вспоминал до тех пор, пока неделю спустя к нему не явился капитан. – Она жива, – сообщил Горралл. – Я ее видел. – Скорее, другую, очень на нее похожую, – на мгновенье доктор Штайн подумал о своей дочери, бегущей ему навстречу с раскрытыми объятиями. – Я не мог ошибиться. Пульс отсутствовал, в легких была вода, а тело – холодно как камни, на которых оно лежало. – Ну, значит, она разгуливает по городу мертвой, – сплюнул Горралл. – Вы хорошо помните, как она выглядит? – Как сейчас вижу. – Она была дочерью парфюмера, некоего Филиппо Ромпиязи, члена Большого совета. Хотя там имеют честь состоять аж две тысячи пятьсот человек, Ромпиязи, по моему мнению, наименее значительная фигура. Отпрыск благородной фамилии, так низко павшей в трудные времена, что им пришлось научиться торговать. Англичанин ни в грош не ставил многочисленную венецианскую аристократию, которая, по его мнению, слишком увлекалась интригами для получения преференций от республики, вместо того, чтобы играть свою роль в управлении. – И все же, – Горралл задумчиво поскреб бороду и искоса глянул на доктора Штайна, – мне не по душе, что дочь венецианского патриция бродит по округе после того, как была официально признана мертвой осмотревшим ее врачом. – Мне ведь за это не платят, – напомнил Штайн. – А зачем платить тому, кто не в состоянии отличить живого от мертвого? – Горралл вновь сплюнул. – Докажите, что я ошибаюсь, и я заплачу вам из собственного кармана. Имея в качестве свидетеля такого уважаемого хирурга, я смогу наконец распутать это проклятое дело. Девушка находилась в доме у одного шарлатана, именовавшего себя доктором Преториусом, хотя Горралл не сомневался, что это не настоящее его имя. – В прошлом году его изгнали из Падуи за занятия лечебной практикой без лицензии. Перед тем данный персонаж успел посидеть в миланской тюрьме. Я положил на него глаз этим летом, когда он прибыл в порт на прусском угольном балкере. Месяц назад Преториус исчез из виду, я уж было понадеялся, что он стал головной болью капитана стражи какого-нибудь другого города, однако чертов мошенник опять всплыл на поверхность. И теперь нагло заявляет, что девушка – чудесный пример эффективности его нового метода излечения. Шарлатанов в Венеции хватало. Каждое утро и вечер на площади Сан-Марко собирались пять или шесть этих типов, туманно расхваливающих невероятные достоинства своих странных аппаратов, порошков, эликсиров, декоктов и тому подобной чепухи. По мнению доктора Штайна, Венеция привечала подобных безумцев по причине гнилостных миазмов с близлежащих болот, одурманивающих разум горожан. Которые, ко всему прочему, были самыми тщеславными людьми из всех, коих ему доводилось встречать, поэтому они с готовностью клевали на обещания продления жизни, молодости и красоты. В отличие от мошенников с Сан-Марко, доктор Преториус предпочитал тайно принимать поклонников своего таланта. Он снял пустующий винный склад у прусского фондако – гостиного двора в той части Венеции, где корабли теснятся в узких каналах, а каждое второе здание – купеческий склад. Даже проходя здесь рядом с капитаном городской стражи, доктор Штайн тревожился, чувствуя множество глаз, шарящих по желтой звезде, которую он носил на своем сюрко по местному закону. Как раз на днях напали на синагогу, а мезузу[77 - Мезуза – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента из кожи ритуально чистого (кошерного) животного, содержащий часть текста молитвы и заключенный в специальный футляр.] на дверном косяке одного почтенного банкира измазали поросячьим дерьмом. Рано или поздно, если похитителей трупов так и не поймают, толпа примется громить дома состоятельных евреев под предлогом поисков и уничтожения мифического Голема, существовавшего, разумеется, лишь в их воспаленных мозгах. В сопровождении по крайней мере пяти десятков человек, в основном – богатых старух со слугами, Горралл и Штайн перешли через высокий арочный мост, под которым тихо текла темная вода. Заплатили негодяю в будке по сольдо с каждого за оказанную им высокую честь и, миновав ворота, оказались во дворике, освещенном чадящими факелами. Будочник запер за ними ворота на ключ, и в высоком дверном проеме, украшенном красными лентами, появились две фигуры. Первая принадлежала высокому мужчине во всем черном, зато с пышными белой шевелюрой. Позади него находилась женщина в светлой одежде, полупогруженная в некое подобие ванны, заполненной колотым льдом. Ее голова была склонена, лицо совершенно скрывали свесившиеся пряди. Горралл толкнул доктора Штайна в бок и шепнул, что это и есть та самая девушка. – По-моему, она мертвее мертвого – раз может не трястись от холода, сидя в полной льда ванне. – Не торопитесь, – сказал Горралл, закуривая вонючую сигариллу. – Понаблюдаем еще. Поприветствовав собравшихся, седовласый доктор Преториус разразился сумбурной речью, к которой Штайн не особенно прислушивался, уделив основное внимание самому оратору. Преториус был тощим, смахивающим на птицу человеком с умным морщинистым лицом и темными глазами, прячущимися под кустистыми бровями. Эти брови сходились на переносице, когда их обладатель старался особо подчеркнуть какую-то мысль. Он то и дело пожимал плечами, похохатывал над собственной беззастенчивой похвальбой и имел привычку тыкать в аудиторию длинным указательным пальцем. Доктор Штайн заключил, что этот Преториус сам не верит своим словам. Странная черта для шарлатана. Если вкратце, речь Преториуса гласила, что он имеет честь представить собравшимся истинную Невесту моря, недавно скончавшуюся женщину, которую ему удалось вернуть к жизни благодаря древней египетской мудрости. Путь к овладению тайным знанием был долог и опасен, но он, Преториус, его преодолел, чтобы принести людям плоды науки. Оратор заверил, что усовершенствованная им метода способна победить не только смерть, но и старость, ибо что есть старость, как не медленная победа смерти над жизнью? На этом месте Преториус щелкнул пальцами и предложил публике собственными глазами убедиться, что в данный момент Невеста моря мертва. Ванна, будто послушно подчиняясь его приказу, двинулась вперед, под свет факелов. В черные волосы утопленницы были вплетены бурые ленты водорослей, на шее висело ожерелье из ракушек, каких любой может без труда насобирать на пляже в лагуне. – Я вижу, среди нас есть лекарь, – Преториус нагло ткнул пальцем в Штайна. – Я вас узнал, сударь. Много наслышан о вашей самоотверженной работе в госпитале Ла Пьета?, а также об удивительных новых хирургических приемах, с которыми вы познакомили этот город. Будучи человеком ученым, не окажете ли вы мне любезность освидетельствовать эту бедняжку и сообщить нам, мертва она или жива? – Действуйте, доктор, – шепнул Горралл, и Штайн вынужден был выйти вперед, одновременно смущенный абсурдностью ситуации и охваченный азартом. – Итак, каково ваше мнение, коллега? – Преториус льстиво поклонился, вполголоса добавив: – Это настоящее чудо, вы уж мне поверьте, доктор. Он поднес к розовым губкам девушки маленькое зеркальце, а затем спросил Штайна, видит ли тот признаки дыхания. Штайн почувствовал сильный приторный запах: смесь бренди и розового масла. – Нет, не вижу, – признал он. – Громче, доктор, чтобы все эти добрые люди вас услышали. Штайн повторил. – Прекрасно, а теперь возьмите ее за запястье. Бьется ли сердце? Рука девушки была холодна как лед, в котором она лежала. Если пульс и имелся, то настолько слабый и медленный, что за отведенное ему время доктор Штайн не мог его обнаружить. Отстранив Штайна, Преториус сам взял запястье девушки и с тщательно демонстрируемым усилием проткнул ее кисть длинным гвоздем. – Смотрите! – возопил он с неуместным воодушевлением, потрясая пронзенной рукой. – Все смотрите! Крови нет! Нет! Ну, что вы на это скажите? Может ли живой человек бесстрастно вынести подобные мучения? Судя по всему, сам Преториус пришел в сильное возбуждение от опыта. Нырнув в дом, он вынес оттуда странное устройство: перевернутый стеклянный тигель, закрепленный на длинном, почти в человеческий рост, стеклянном же «стебле». Внутри тигля извивалась алая шелковая лента, чей конец спускался по «стеблю» к шпинделю в его основании. Преториус принялся нажимать на педаль ножного привода, и алая лента завертелась как юла. – Один момент, – бросил доктор Преториус, глянув из-под насупленных бровей на зашумевшую толпу и продолжая яростно работать ногой. – Терпение, дамы и господа, еще чуточку терпения. Аппарат следует хорошенько зарядить. Его голос прерывался, в том числе от волнения. «Любой уважающий себя шарлатан обзавелся бы мальчиком, одетым лишь в крылья херувима, чтобы жать на эту педаль, – подумал доктор Штайн. – И непременно чтоб под барабанную дробь». И все же комический дилетантизм этого представления выглядел более убедительным, нежели отрепетированные спектакли шарлатанов с площади Сан-Марко. С верхушки тигля были протянуты золотые нити к большой стеклянной банке, заткнутой пробкой и наполовину заполненной водой. Вспотевший от усердия Преториус в последний раз надавил на педаль, затем, небрежно поклонившись публике, с помощью деревянной палочки направил золотые нити прямо в лицо девушки. Раздался треск, с каким на свадьбах лопаются старые бокалы под каблуками гостей. Вдруг глаза девушки распахнулись, и она растерянно огляделась вокруг. – Теперь она ожила, но у нас в запасе всего несколько драгоценных минут, – пояснил Преториус. – Поговори со мной, милочка. По доброй ли воле ты сделалась Невестой моря? – Ведь это та самая утопленница, верно? – прошептал Горралл, и доктор Штайн принужденно кивнул. Достав серебряный свисток, капитан три раза коротко подул в него. Тут же через стены запрыгали стражники, некоторые старухи завизжали. Негодяй, стоявший у ворот, кинулся на Горралла, но тот стремительно выхватил многозарядный пистоль с зубчатым колесиком, укрепленным над рукоятью, и, раз, другой, третий нажав на спусковой крючок, принялся стрелять в привратника. Каждый раз колесико поворачивалось, доставляя в патронник новую пулю и порцию пороха. Бандит повалился на спину, скончавшись раньше, чем во дворе отзвучало эхо выстрелов. Горралл быстро повернулся и направил свое оружие в сторону дверного проема с красными портьерами, но там все уже было объято пламенем. Преториус и мертвая девушка в ледяной ванне исчезли. Подчиненные Горралла потушили пожар и обыскали винный склад. Единственную улику нашел доктор Штайн: раздавленную ракушку рядом с неприметным люком. Крышку подняли, под ней на глубине нескольких локтей чернела вода. Как определил Горралл, там был проход, ведущий к каналу. Мертвая девушка не выходила из головы доктора Штайна: ее ледяная кожа, внезапное пробуждение к жизни и замешательство в глазах. Горралл полагал, что это была лишь видимость жизни: мол, тело наверняка сохраняли от тления дубильными веществами, блеск глаз – следствие капли глицерина, а розовый цвет губ – пигмент, вроде пудры, изготовляемой венецианскими аптекарями из толченых жуков. – Публика уже готова была поверить, что увидит ожившую девушку, и в колеблющемся свете факелов всем начало казаться, что она действительно движется. Надеюсь, вы выступите свидетелем обвинения? – Я же дотрагивался до нее, – возразил Штайн. – Она отнюдь не была забальзамирована, кожа оставалась мягкой. – Зимой мясо прекрасно сохраняется в снегу, – парировал Горралл. – А еще говорят, что в далеких индийских странах существуют факиры, умеющие впадать в такой глубокий транс, что не подают никаких признаков жизни. – Она не из Индий, капитан, и мы оба это знаем. Меня больше интересует, зачем ему понадобился тот аппарат, столь грубо сработанный, что выглядел настоящим. – Я этого Преториуса из-под земли достану, – пообещал Горралл, – и у нас будут ответы на все вопросы. Однако когда пару дней спустя они встретились, и доктор Штайн поинтересовался ходом расследования, англичанин только покачал головой: – Меня отстранили от этого дела. Отец девочки завалил жалобами Большой совет, но друзей у него там не оказалось. Больше я ничего не могу вам сообщить, – Горралл сплюнул и с горечью прибавил: – Вот так-то, любезный Штайн. Служишь им двадцать пять лет верой и правдой, может быть, тебя даже когда-нибудь сделают полноправным гражданином, но они никогда не подпустят чужаков к своим секретам. – Видимо, кто-то из сильных мира сего поверил утверждениям Преториуса. – Хотел бы я сказать то же самое и о себе. А вы-то верите ему, доктор? – Разумеется, нет! – воскликнул доктор Штайн, однако покривил душой. Он решил во чтобы то ни стало сам докопаться до истины. Ему нужно было знать правду. Вовсе не потому, что когда-то перепутал ту девушку со своей дочерью, говорил он себе. Интерес был чисто профессиональным: если смерть – явление обратимое, тогда Преториус сделал бесценное для врачебной практики открытие. А дочь тут совершенно ни при чем. Сначала он осторожно расспрашивал коллег по городскому госпиталю, затем – в гильдии врачей и в недавно открывшемся госпитале Арсенала. Именно глава последнего, единственный из всех, не отказался поговорить на эту скользкую тему, приватно предупредив Штайна, что у человека, которого тот разыскивает, имеются могущественные покровители. – Я об этом слышал, – ответил доктор Штайн и безрассудно добавил: – Мне бы только узнать, кто они! Глава госпиталя был напыщенным выскочкой, занявшим должность благодаря интригам, а не собственным научным заслугам. Штайн хорошо видел, что его так и распирает от желания похвастать своими связями, но в итоге глава сказал только: – Знание – опасная штука. Если вы, тем не менее, хотите что-нибудь разузнать, начните с низов, а не с верхов. И не переоценивайте себя, доктор. Штайн вскипел, но сдержался. Всю ночь он обдумывал эту сложную задачу. Венеция была городом тайн, а он – бесправным иностранцем, да еще и прусским евреем в придачу. Начни он розыски, его легко могут принять за шпиона, и тогда даже Горралл не сможет его выручить. К тому же провал с арестом Преториуса вряд ли расположил начальство в пользу бравого капитана. Но лицо утопленницы постоянно стояло у него перед глазами. Он вспоминал, как под действием клубка золотых нитей она начала шевелиться и открыла глаза. Мучимый нескончаемыми видениями, в которых он находил могилу Ханны и воскрешал дочь, доктор Штайн ходил из угла в угол по кухне, пока, уже под утро, не понял, что глава госпиталя дал ему дельный совет, пусть даже невольно. Утром Штайн продолжил розыски, так и не сказав жене, чем теперь занимается. Он сообразил, что Преториусу для его ремесла понадобятся травы и тому подобные вещи. Доктор Штайн, одного за другим, обошел всех аптекарей, описывая им приметы шарлатана. К вечеру, в скромной лавочке на calle[78 - La calle (мн. ч. – calli) – типичная венецианская улица (от лат. callis – тропинка).] близ площади с расписной, недавно возведенной церковью Санта Мария деи Мираколи, он нашел свидетеля. Аптекарь был молод и хорош собой, впечатление портили только маленькие жадные глазки. Взглянув на доктора из-под свисавших на лоб немытых черных прядей, он с таким жаром принялся отрицать свое знакомство с Преториусом, что Штайн сразу понял: врет. Одно сольдо развязало юнцу язык. Он признал, что у него действительно имеется клиент, похожий на человека, описываемого доктором Штайном. – Не покупал ли он у вас квасцы и масло? – поинтересовался доктор. – Он ведь врач, а не кожевник! – удивился аптекарь. – Да-да, конечно, – поспешно согласился Штайн, чувствуя, как в душе разгорается надежда. Отдав еще одно сольдо, Штайн получил возможность лично доставить заказ Преториусу: бутыль серной кислоты, оплетенную соломой. Следуя указаниям аптекаря, Штайн, преодолев лабиринт calli и площадей, оказался во дворике размером с чулан, образованном высокими зданиями. Никакого другого выхода, кроме той крысиной норы, через которую доктор туда попал, не было. Он было решил, что окончательно заблудился, но не успел повернуть назад, как за его спиной раздался шум, и чьи-то грубые руки сжали ему горло. Штайн попытался вырваться, уронил бутыль, но, благодаря удаче и соломенной оплетке, та не разбилась. Доктор вдруг обнаружил себя лежащим на спине под лоскутом серого неба, который внезапно с огромной скоростью начал удалятся, пока не сжался в микроскопическую звездочку… Доктор пришел в себя от торжественного звона колоколов, возвещающих о наступлении комендатского часа. Он лежал на колченогой кровати, в каморке, увешанной пыльными гобеленами и освещаемой высокой сальной свечой. Горло нещадно саднило, голова болела. Под правым ухом вздулся желвак, однако в глазах не двоилось и дурноты не было. Кто бы его ни ударил, дело свое негодяй знал. Дверь оказалась заперта на ключ, окна забраны толстыми деревянными ставнями, для верности приколоченными гвоздями. Доктор Штайн возился как раз со ставнем, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел старикашка, – сморщенный карлик в бархатной тунике и дублете, скорее приличествовавшими юному щеголю. Его морщинистая физиономия была густо напудрена, ввалившиеся щеки – нарумянены. – Мой хозяин будет говорить с тобой, – объявила эта смехотворная креатура. Доктор Штайн осведомился, где он находится, и старик ответил, что в доме его хозяина. – Когда-то это был мой собственный дом, но я отдал его хозяину в качестве гонорара. – А-а-а, так вы были больны, и он вас вылечил? – Я был болен жизнью. Он убил меня и воскресил, я теперь буду вечно жить этой другой жизнью, лежащей за порогом смерти. Мой хозяин – великий человек. – Как ваше имя? Карлик захихикал. Во рту у него виднелся единственный зуб, да и от того остался лишь почерневший пенек. – В этой новой жизни меня еще не окрестили. Иди за мной. Вслед за стариком Штайн поднялся по широкой мраморной лестнице, которая, судя по всему, вилась в центре величественного палаццо. Двумя этажами ниже виднелась черно-белая плитка пола, напоминающая шахматную доску. Поднявшись на два этажа, они, наконец, достигли верхнего. Длинная комната, по-видимому, служила когда-то библиотекой, теперь же полки потемневших стеллажей вдоль главного прохода пустовали, остались лишь цепочки, некогда удерживавшие книги от падения. Комната освещалась редкими, беспорядочно расставленными свечами, беспокойное пламя которых порождало паутину мерцающего света, скорее прячущую предметы, чем открывающую. В одной нише была загородка, за которой в тени возился поросенок. Доктор Штайн успел заметить что-то на спине животного, но что именно – было не разглядеть. Нечто размером с мышь прошмыгнуло под его ногами, и Штайн с ужасом увидел, что это существо, неуклюже переваливаясь, бежит на задних лапках. – Одна из моих деток, – произнес голос доктора Преториуса. Тот сидел у простого стола, заваленного книгами и бумагами. На полках за его спиной громоздилась лабораторная посуда и бутыли с кислотами и солями. Рядом, в кресле с высокой резной спинкой, сидела утонувшая девушка. Ее голову удерживал кожаный ремень. Запавшие глаза были закрыты посиневшими веками. Позади кресла высился тот самый аппарат, который Штайн уже видел во дворе винного склада. Сильно пахло розовым маслом. – Но это была всего лишь мышь, – возразил Штайн. – Ну, или крысенок. – Как вам будет угодно, доктор, – хмыкнул Преториус. – Однако я все же надеюсь открыть вам глаза на сотворенное мною чудо. Неси сюда еду, – приказал он старикашке. Тот было заныл, что тоже хочет остаться, но Преториус в неожиданном порыве гнева вскочил и запустил в своего слугу чернильницей. Карлик залопотал, брызгая слюной и размазывая чернила по напудренному личику, а Преториус расхохотался. – Ах, ты никчемная прочитанная книжонка! – пробормотал он сквозь смех. – Быстро тащи еду и вино моему дорогому гостю. Это самое малое, что я могу для вас сделать, – обратился он к Штайну. Между прочим, вы ведь пришли сюда по доброй воле, не правда ли? – Полагаю, аптекарь сообщил вам, что я вас разыскиваю. Если, конечно, он на самом деле аптекарь. – Вы желали еще раз увидеть девицу, я угадал? – лукаво улыбнулся Преториус. – Что же, она перед вами. Я еще в прошлый раз заприметил, как нежно вы на нее поглядывали, прежде чем нас бесцеремонно прервали. И теперь я вновь замечаю те же взгляды. – Поверьте, я ничего не знал о планах моего товарища. Доктор Преториус сложил ладони домиком и коснулся кончиками длинных бледных пальцев, которые, казалось, имели по одному лишнему суставу, своих бескровных губ. – Не надейтесь, что он отыщет вас здесь, – произнес Преториус. – Я не боюсь. Вы привели меня сюда потому, что хотели, чтобы я здесь оказался. – Не боитесь, говорите? А следовало бы. Здесь я единственный господин над жизнью и смертью. – Старик хвалился, что вы подарили ему вечную жизнь. – Ну, он в это верит, – осторожно ответил Преториус. – Видимо, этого достаточно. – Но он действительно умер, а вы вернули его к жизни? – Зависит от того, что именно считать жизнью. Хитрость не в том, чтобы оживить тело, а в том, чтобы смерть не забрала его вновь. На второй день своего пребывания в Венеции доктор Штайн видел пантеру, доставленную вместе с огромной партией попугаев с Дружелюбных островов. Зверь так оголодал, что из-под черной шкуры выпирали кости, и совершенно обезумел от долгого пути. Пантера металась по тесной клетке, ее глаза горели зеленым пламенем. Штайн подумал, что Преториус так же безумен, как та пантера: он утратил человечность во время своего долгого путешествия в неведомые края, покоренные им по его утверждению. На самом же деле это неведомое покорило его. – Большую часть времени я держу ее во льду, – продолжал лекцию Преториус, – но тело все равно уже начало разлагаться, – он приподнял подол юбки девушки, и Штайн увидел черное пятно размером с ладонь, напоминавшее безобразный синяк. Вонь гангрены вдруг прорвалась сквозь аромат розового масла. – Девушка мертва, – сказал доктор Штайн. – Я сам в этом убедился, когда ее вытащили из канала. Ничего удивительного, что ее плоть гниет. – Опять же, в зависимости от того, что считать смертью, доктор. Видели ли вы когда-нибудь рыбу подо льдом замерзшего пруда? Она становится настолько неподвижной, что кажется, будто ей пришел конец. Тем не менее рыба жива, и стоит ее согреть, снова начинает плавать. Как-то раз я посетил Готланд. Зимой там не восходит солнце, а от дыхания индевеет борода. Там я встретил мужчину, оставшегося живым после того, как двое суток он пролежал в сугробе. Напился и свалился замертво. Алкоголь спас его от переохлаждения, пусть он и потерял уши и пальцы на конечностях. Эта девица была мертва, когда ее вытащили из ледяной воды, но она тоже выпила слишком много вина, так что смерть не успела заявить на нее свои права. И я могу вернуть ее к жизни. Хотите посмотреть, как это делается? – Хозяин… Старик с почтительным поклоном подал поднос, на котором стояли потускневший серебряный графин с вином, тарелка солонины, уже немного позеленевшей по краям, и ломоть ржаного хлеба. Вдруг Преториус рванулся с места, еда и вино полетели в разные стороны. Схватив карлика за шкирку, он отшвырнул его прочь. – Мы заняты, – спокойно произнес Преториус после всего этого. Доктор Штайн принялся было помогать старику собирать рассыпавшиеся предметы, но Преториус ловко пнул карлика под зад, и тот на четвереньках улепетнул в тень. – Оставьте это, доктор, – нетерпеливо сказал он. – Лучше давайте я покажу вам, что на самом деле она жива. Стеклянный тигель так и запел в его длинных пальцах. Преториус заботливо расправил потертую алую ленту, покосился на Штайна и продолжил: – На самом юге Египта издревле обитает племя, уже три тысячелетия занимающееся обработкой металлов. Они покрывают тонким слоем серебра украшения из недрагоценных материалов, погружая их в нитрат серебра и подключая проводками к емкости с соленым раствором, куда опущены пластины свинца и цинка. Расщепленные действием двух различных металлов, противоположные сущности соленой воды движутся в разных направлениях, и когда они соединяются, обрабатываемые украшения вытягивают серебро из раствора. Я уже провел целый ряд экспериментов и буду экспериментировать дальше, но даже когда я заменил соленый раствор насыщенной кислотой, поток сущностей оказался все еще слишком слаб для моих целей. Это… – постучал он по стеклянному тиглю, зазвеневшему словно колокольчик, – основано на игрушке, с которой забавляются их дети, обуздывая таинственную субстанцию и пугая ею друг друга. Я лишь увеличил размер аппаратуса и изобрел способ накапливать субстанцию, которую он производит. Данная субстанция свойственна и нашему телу, поэтому она входит в симпатическую связь с субстанцией, генерируемой аппаратом. Вращаясь в стеклянной емкости, шелк производит искомую субстанцию, накапливающуюся вот в этом сосуде. Подойдите поближе, если хотите. Всего-навсего обыкновенное стекло, банальная вода да пробка из коры дуба, но внутри содержится субстанция самой жизни. – А я зачем вам понадобился? – В одиночку я уже многого добился, но вместе, доктор, – вместе мы сможем достичь куда большего! Я ведь наслышан о ваших талантах. – Мне всего лишь посчастливилось быть принятым этим городом, дабы обучить здешних врачей некоторым неизвестным им приемам, которым сам я научился в Пруссии. Но трупам хирург не требуется. – Вы чрезмерно скромны. Я слышал истории о человеке из глины, которого способен создавать ваш народ для самозащиты. И уверен, что в этих россказнях есть доля правды. Конечно, глина не оживет, сколько крови на нее не лей, однако защитник, похороненный в глинистой почве, может восстать из мертвых, почему бы нет? Штайн понял, что шарлатан уверовал в собственные фокусы. – Я вижу, вам позарез требуются деньги, доктор Преториус. Человек науки будет продавать книги лишь в случае крайней нужды. Вероятно, ваши меценаты разочаровались в вас и не платят обещанного вознаграждения. Впрочем, эти материи меня не касаются. – Вымыслы, содержавшиеся в тех книгах, устарели тысячу лет назад, – резко ответил Преториус. – Мне не было в них нужды. Кстати, вы и сами, можно сказать, кое-что мне задолжали, прервав мою демонстрацию и лишив по крайней мере двадцати дукатов, ведь в той толпе было немало почтенных матрон, жаждуших испробовать на себе омолаживающую силу субстанции. Теперь вы просто обязаны помочь мне. Смотрите и восхищайтесь! С этими словами Преториус принялся давить на педаль своего аппарата. Комнату наполнили его сопение и тонкое поскрипывание вращающейся ленты. Наконец, Преториус остановился и направил золотые нити, свисавшие с верхушки стеклянного тигля, так, чтобы они коснулись лица девушки. В тусклом свете свечей, Штайн увидел вспышку голубой молнии, проскочившей между концами нитей. Тело девушки содрогнулось. Она открыла глаза. – Чудо свершилось! – воскликнул запыхавшийся Преториус. – Каждое утро она умирает, и каждый вечер я вновь воскрешаю ее. Девушка повернула голову на звук его голоса. Зрачки у нее были разного размера. Преториус принялся шлепать ее по щекам, пока на них не проступил слабый румянец. – Видите? Она живет! Спросите ее о чем-нибудь. Задайте какой хотите вопрос. Она вернулась с того света, и знает больше нас с вами вместе взятых. Ну, же! Спрашивайте! – Мне не о чем ее спрашивать, – ответил доктор Штайн. – Но она знает будущее! Расскажи нам о будущем, – прошипел безумный врач прямо в ухо девушке. Ее рот искривился, грудь приподнялась, будто она мучительно пыталась раздуть мехи внутри себя, потом низким шепотом девушка произнесла: – Во всем обвинят евреев. – Ну, это-то угадать было нетрудно, – хмыкнул Штайн. – Но ведь именно потому вы здесь, не правда ли? Штайн заглянул в черные глаза Преториуса. – Скольких людей вы лишили жизни во время своих штудий? – О, большая часть моих подопытных была уже мертва! Прочие были принесены в жертву науке, подобно тому, как в прежние времена юные девушки добровольно возлагали себя на алтарь языческих богов. – Те дни давно миновали. – Зато грядут дни величия! И вы мне поможете их приблизить. Я же вижу, что вам самому хочется. Позвольте показать, как мы ее спасем. Ведь вы же хотите спасти ее, верно? Преториус встал так, что его лицо оказалось совсем близко от лица девушки. И оба они смотрели на доктора Штайна. Губы девушки шевельнулись, она невнятно пробормотала два каких-то слова. Штайна прошиб ледяной пот. Помогая старику, он поднял с пола нож, и теперь знал, как его использовать. Преториус провел его к загону, где на соломенной подстилке хрюкал поросенок, и приподнял свечу. Штайн ясно увидел, что к спине животного пришита человеческая рука. Потом кошмарная тварь скрылась в темном углу. Человеческая рука была отрезана на уровне запястья, она высовывалась из поросячьей кожи, как из рукава. И, похоже, оставалась живой: ногти и кожа были розовыми, как и кожа поросенка. – Тем не менее их дни сочтены, – сказал Преториус, очевидно польщенный ужасом, отразившимся на лице Штайна. – Или свинья сдохнет, или конечность начнет разлагаться. Я думаю, между различными типами крови имеется некоторое несоответствие. Я пытался заранее накачать свиней человеческой кровью, но от этого они подыхали еще скорее. Может быть, с вашей помощью, мне удастся усовершенствовать процесс. Я сделаю девушке операцию и заменю гангренозную ногу здоровой. Хочется, чтобы она стала совершенным существом. Буду улучшать ее, часть за частью. Я смогу сделать ее настоящей Невестой моря, чудом, которому будет поклоняться весь мир. Поможете ли вы мне, доктор? Добывать тела стало чрезвычайно затруднительно. Ваш товарищ доставил мне множество неприятностей, но вы сможете поставлять мне свежие трупы хоть каждый день. Зимой многие умирают. Ножку – оттуда, ручку – отсюда… Мне даже не требуются трупы целиком. Что может быть проще? Преториус попытался отпрянуть, когда Штайн схватил его за руку, но доктор оказался проворнее: выхватив у безумца свечу, он швырнул ее в поросячий загон. Солома тут же занялась, и поросенок выскочил наружу, едва доктор Штайн открыл загородку. Словно вспомнив своего мучителя, поросенок кинулся на Преториуса и сбил его с ног. Болтающаяся ладонь хлопала животное по спинке. Девушка, казалось, уснула, но едва Штайн дотронулся до ее холодного лба, она открыла глаза и вновь попыталась что-то произнести. Штайн прижался ухом к ее ледяной груди, и услышал те же слова, которые она одними губами шепнула ему прежде: – Убейте меня. Позади них огонь уже перекинулся на стеллажи, побежал по полу, разбрасывая по комнате зловещие отсветы. Преториус, преследуемый обезумевшим поросенком, метался взад-вперед. При этом он попытался схватить одну из мышеподобных креатур, выгнанную из своей норы огнем, но та, даже противоестественно ковыляя на задних лапках, оказалась быстрее. В комнату вбежал старик, и Преториус заорал ему: – Помоги, мне, болван! Но карлик, не обратив внимания на хозяина, шмыгнул сквозь стену огня, разделившую комнату пополам, и прыгнул на доктора Штайна, склонившегося над несчастной утопленницей. Старик был слаб, как дитя, но когда Штайн попытался оттолкнуть его от себя, извернулся, – и его зуб впился доктору в запястье. Нож выпал. Борясь, они опрокинули банку с кислотой. Вверх взметнулся едкий белый дым, когда кислота потекла по паркету. Старик покатился по полу, хлопая себя по дымящейся, пропитанной кислотой одежде. Штайн подобрал нож и провел его острым кончиком по голубой вене на руке девушки. Кровь полилась удивительно быстро. Штайн погладил утопленницу по голове, и их глаза встретились. На миг ему показалось, что она вот-вот что-то скажет, но волна жара ударила ему в спину. Медлить было нельзя. Выбив скамейкой ставни, Штайн взобрался на подоконник. Внизу, как он и рассчитывал, чернела вода. Как и все прочие палаццо, это стояло на берегу Гранд-канала. Из окна наружу тут же повалил дым. Штайн услышал позади истошный вопль Преториуса и прыгнул, вверив себя сперва воздуху, а затем – воде. Преториуса схватили на рассвете. Он пытался покинуть город в нанятом ялике. От пожара, разожженного доктором Штайном, выгорел только верхний этаж палаццо, но злополучный старик погиб. Это был последний отпрыск древнего, но захиревшего патрицианского рода. Палаццо да еще запись в Libro d’Oro[79 - Libro d’Oro – Золотая Книга итальянского дворянства.] – вот и все, что осталось от их богатства и былой славы. Генри Горралл заметил Штайну, что не стоит упоминать имя старика и рассказывать о его роли в трагедии. – Пусть мертвые покоятся с миром. Нет нужды тревожить их всякими досужими байками. – Пожалуй, – согласился Штайн. – Мертвые должны оставаться мертвыми. Он лежал в кровати, еще не оправившись от ревматической лихорадки, вызванной купанием в ледяной воде. Зимнее солнце, пробившись сквозь жалюзи его белой спальни, рассыпало по полу радужные зайчики. – Похоже, у Преториуса имеются влиятельные друзья, – продолжал Горралл. – Не будет ни суда, ни казни, хотя он вполне заслужил и то, и другое. Его отправят на галеры, но не сомневаюсь, что вскорости он сбежит оттуда с чей-либо помощью. Так уж тут ведутся дела. Само собой, Преториус – не настоящее его имя. Сомневаюсь даже, что нам удастся узнать, где его родина. Разве что он с вами поделился информацией? За дверями спальни раздались голоса: жена Штайна встречала Авраама Сончино со многими домочадцами, принесшими омлеты и иные блюда из яиц: начиналась неделя траура. – Преториус упомянул, что прежде, чем приехать в Европу, он наведался в Египет. – Так-то оно так, но после того, как флорентийцы покорили египетские земли, каких только искателей приключений там не побывало. К тому же, насколько я понимаю, свой аппарат он украл не у мифических дикарей, а у величайшего механика Флоренции. Что же еще ему оставалось говорить? Как бы мне хотелось все выяснить до конца. Не для официального доклада, конечно, а для собственного спокойствия. – Не у всякой загадки имеется разгадка, капитан, – улыбнулся Штайн товарищу. Мертвое должно оставаться мертвым. Да будет так. Теперь он совершенно точно знал, что его дочь умерла. Он освободился от мучительных воспоминаний о ней, когда избавил от страданий бедняжку, силой вырванную из мира мертвых Преториусом. Слезы потекли из глаз доктора Штайна, и Горралл, приняв их за слезы горя, неуклюже попытался его успокоить. [1995] Нил Гейман Королева ножей [80 - QUEEN OF KNIVES copyright © Neil Gaiman 1995. Originally published in Tombs. Reprinted by permission of the author.© Перевод. Н. Иванов, 2016.] Для седьмого тома The Best New Horror Луис Рей создал лучшую по моему мнению обложку в серии, великолепный дизайн к которой умело сделали в Robinson. Это была одна из самых объемных книг, какие мы издавали в серии – почти 600 страниц. Она снова вышла со штампом вскоре исчезнувшего Raven Books, и «Предисловие» заняло сорок три страницы, а «Некрологи» расползлись до девятнадцати. На предварительные исследования и на составление обеих этих частей у меня каждый год уходила уйма времени. Заодно я добавил раздел «Полезные адреса», который, как я думал, может пригодиться как читателям, так и авторам. В тот раз я жаловался на охватившее меня раздражение в адрес жадных авторов и прочих, кто активно требовал наград в нашем жанре. Потому что это не только унижает их самих и обесценивает их работы, но и уменьшает ценность любой премии, которую цинично обсуждают подобным образом. К сожалению, сегодня многие награды в этой области постоянно принижаются активными кампаниями и манипуляциями со стороны тех, кто жаждет их выиграть любыми средствами. Седьмой том содержал двадцать шесть историй, включая работу великого писателя-фантаста Мэнли Уэйда Уэллмана, опубликованную посмертно (он умер в 1986-м), и запоздалый вклад от Джейн Райс, которая регулярно появлялась в журнале ужастиков Джона У. Кэмпбелла Unknown в сороковых годах. Новелла Брайана Стэблфорда The Hunger and Ecstasy of Vampires, которой тесно в рамках жанра, определенно была самой длинной в сборнике. Но на этот раз я выбрал одну из самых коротких – «Королеву ножей» Нила Геймана. Нил никогда не боялся экспериментировать, и эта зловещая поэма, написанная прозой, – еще один пример того, как один из наших самых творческих писателей снова раздвигает границы жанра. Взгляд на мир взрослых глазами ребенка – подобно истории Кристофера Фоулера, появившейся в этой книге раньше, так же можно назвать данью памяти другому почти позабытому британскому комику – Харри Уорту. Последующее появление дамы – дело личного вкуса.     Уилл Голдстон. Трюки и иллюзии Когда был маленьким, время от времени Я жил у бабушки с дедушкой. (У стариков подолгу лежал шоколад, до моего приезда; вот какова она, старость.) Дедушка на рассвете завтрак всегда готовил: По чашке чаю, и тосты, и мармелад (в фольге золотой и серебряной). А обед и ужин готовила бабушка. Кухня вновь становилась ее наделом; сковороды все и кастрюли, ложки, ножи и мутовки – челядью были ее. Готовя, песенки пела обычно: Дейзи, Дейзи, ответь мне, — или, порой: Ты заставил меня полюбить, а я того не хотела, я не хотела. Петь не умея вовсе. Да и готовка ей трудно давалась. Дедушка дни проводил наверху, В крохотной темной каморке, куда мне не было хода, переводя на бумагу чужие улыбки. С бабушкой мы ходили на скучные променады. Обычно я изучал поросший травой пустырь сразу за домом, заросли ежевики и садовый сарай. Трудно было им управляться с наивным мальчишкой, ему развлеченья придумать. И вот однажды взяли они меня в королевский театр, в варьете! Огни погасли, занавес красный поднялся. Известный в то время комик вышел, побормотал свое имя (в обычной своей манере), выставил зеркало, встал с ним вровень, поднял руку и ногу, и в отраженьи видели мы, он как будто летел; то был коронный номер, и хлопали все и смеялись. Потом он шутил, неудачно и несмешно. Его неловкость и странность, вот на что мы пришли смотреть. Бестолковый лысый очкарик немного похож был на деда. Но наконец он ушел. Танцовщиц ряд длинноногих сменил исполнитель песни, которую я не знал. В зале сидели все старики, как мои, усталые пенсионеры, и все они были довольны. Дедушка в перерыве очередь отстоял за шоколадным мороженым. Съели мы свои порции, когда уже гасли огни. Поднялся пожарный занавес, а потом настоящий. Вновь танцовщицы вышли на сцену, а затем прокатился гром, и дым заклубился; из дыма возник человек и кланялся. Мы захлопали. Вышла дама, сама улыбка, переливаются крылья, мерцают. А пока мы следим за улыбкой, у фокусника на кончиках пальцев вырастают цветы, и шелка, и флажки. Флаги всех стран, локтем толкнув, сказал дед. Все в рукаве уместилось. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/antologiya/novaya-kniga-uzhasov/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 EDITOR’S FOREWORD copyright © Stephen Jones 2009. © Перевод. Д. Приемышев, 2016. Из-за того, что при переводе на русский язык многие антологии (в том числе и эта) «лишились» своего оригинального названия, а переводить или транскрибировать названия многочисленных журналов, издательств и т. д. – дело спорное и в целом неблагодарное, в настоящем издании остается в оригинальном английском написании все то, что не имеет устоявшегося русскоязычного перевода, а также названия произведений, до настоящего момента официально не переведенных на русский язык. – Прим. ред. 2 INTRODUCTION: BETTERING THE BEST copyright © Ramsey Campbell 2009. © Перевод. А. Давыдова, 2016. Акт о пагубных публикациях в отношении детей и молодежи от 1955 года, благодаря которому в Британии были запрещены комиксы. 3 На русском рассказ выходил под названием «Спиналога – остров прокаженных». 4 Город в графстве Эссекс, Великобритания. 5 Тюрьма, располагающаяся на мысе Сан-Квентин, в округе Марин, штат Калифорния. 6 В названии этих произведений обыгрывается оригинальное название известного сериала «Баффи – истребительница вампиров» (англ. Buffy the Vampire Slayer). 7 Немецкий и американский кинорежиссер датского происхождения, крупнейший мастер голливудской мелодрамы. 8 Релизы киноклассики, выпущенные под маркой Criterion, отличаются высоким качеством: многие ленты перед релизом подвергаются реставрации и восстановлению. Criterion ввел практику сопровождения DVD альтернативной аудиодорожкой с комментарием фильма от его создателей либо киноведов. 9 Схожие по написанию в английском языке произведения «The Aspern Papers» и «The Astern Papers». 10 В оригинале присутствует игра слов. Слово «saw» имеет значение «афоризм» и значение «пила». 11 Описывается обложка издания романа «Жребий Салема». 12 NO SHARKS IN THE MED copyright © Brian Lumley 1989. Originally published in Weird Tales No. 295, Winter 1989. Reprinted by permission of the author. © Перевод. С. Резник, 2016. 13 На русском языке антология была выпущена в 2011 году под названием «Ужасы. Замкнутый круг». 14 Около 30 °C. 15 Бузуки – струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность лютни. 16 Бренди с анисовой вытяжкой. 17 THE MAN WHO DREW CATS copyright © Michael Marshall Smith 1990. Originally published in Dark Voices 2: The Pan Book of Horror. Reprinted by permission of the author. © Перевод. А. Агеев, 2016. 18 На русском языке антология выпущена в 2011 году под названием «Ужасы. Последний пир Арлекина». 19 THE SAME IN ANY LANGUAGE copyright © Ramsey Campbell 1991. Originally published in Weird Tales No. 301, Summer 1991. Reprinted by permission of the author. © Перевод. А. Давыдова, 2016. 20 NORMAN WISDOM AND THE ANGEL OF DEATH copyright © Christopher Fowler 1992. Originally published in Sharper Knives. Reprinted by permission of the author. © Перевод. Д. Приемышев, 2016. 21 Укрепляющий солодовый молочный напиток. 22 Лосось в слоеном тесте. 23 Театр в Лондоне. 24 Радиопрограмма BBC. 25 Имеются в виду британские серийные убийцы Деннис Нильсен и Питер Сатклифф, а также Реджинальд Кристи и доктор Харви Криппен. 26 MEFISTO IN ONYX by Harlan Ellison® copyright © The Kilimanjaro Corporation 1993. Originally published in Mefisto in Onyx. Reprinted by arrangement with, and permission of, the author and the author’s agent, Richard Curtis Associates, Inc., New York, USA. Harlan Ellison® is a registered trademark of The Kilimanjaro Corporation. © Перевод. Д. Приемышев, 2016. 27 Гипокрит – здесь: лицемер, притворщик. 28 Видимо, речь идет о сети закусочных All American Burger. 29 Прозвище, данное в Алабаме электрическому стулу, который использовался при казнях с 1927 года. 30 Организация, созданная в 1931 году Тиффани Тэйром с целью пропагандирования идей и личности публициста и «исследователя непознанного» Чарльза Форта. 31 Старейшая организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта. 32 «Рискуй!» (англ. Jeopardy!) – телевикторина, популярная во многих странах мира. Впервые появилась на американском канале NBC в 1964 г. и продолжается до настоящего времени. Российский аналог, созданный по лицензии – «Своя игра». 33 Кирлианова аура – свечение электроразряда на поверхности предметов, помещенных в переменное электрическое поле высокой частоты. 34 Образ действия (лат.). В юриспруденции – способ совершения преступления. 35 Нельсон Олгрен (настоящее имя – Нельсон Олгрен Абрахам; 1909–1981) – американский писатель. Лауреат Национальной книжной премии (1950). 36 «Брукс Бразерс» (англ. Brooks Brothers) – одна из старейших фирм в США, выпускающих мужскую одежду с 1818 г. 37 Мир Бизарро (англ. Bizarro) – планета из вселенной компании DC Comics, где земная действительность перевернута с ног на голову, а все жители безумны. 38 Магазин дизайнерских сумок, обуви и одежды класса «люкс». 39 Здесь – «для своих» (франц.). 40 Здесь «псевдо-» (франц.). 41 «Без», т. е. обозначение отсутствия чего-либо (франц.). 42 Здесь – «без парадных» (франц.). 43 «Без церемоний» (франц.). 44 Шведский стекольный завод, выпускающий изделия класса «люкс». 45 Самый старый (основан в 1742 г.) из ныне действующих шведских стекольных заводов. 46 Еженедельный журнал, публикующий программы телепередач и обзорные статьи. 47 «Лючия де Ламмермур» – трагическая опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти по мотивам романа Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста». 48 Персонажи американского комедийного сериала «Маленькие негодяи» (англ. The Little Rascals) 1955 года. 49 Апелляционный суд одиннадцатого округа США. 50 American Civil Liberties Union – Американский союз защиты гражданских свобод. 51 Отсылка к американскому сленгу. Презрительное обращение в адрес афроамериканцев, предполагающее, что те настолько ленивы, что не занимаются ничем, только сидят на ступенях крыльца перед домом. 52 Уолт Уитмен (1819–1892) – американский поэт и публицист. 53 Профессиональный клуб по американскому футболу, выступающий в Национальной футбольной лиге. 54 Best Western Hotel – сеть отелей в США, Европе и Азии. 55 Места (лат.). 56 Джесси Александр Хелмс-младший (1921–2008) – американский политик, отличавшийся радикальным консерватизмом и заслуживший прозвище «Сенатор Нет». 57 Стром Термонд (1902–2003) – легендарный американский политик и общественный деятель. Прославился речью против уравнивания в правах белых и черных, которую произносил почти без перерывов более суток. 58 Заключенный, заслуживший образцовым поведением определенные привилегии и статус. 59 Комбинация в боулинге, при которой после первого из двух бросков остаются не сбитыми две угловые кегли. 60 Работник физического труда (исп.). 61 Город в Мексике, на границе с США. 62 Марка слуховых имплантов. 63 Бочче – созданная в Италии спортивная игра, близкая к боулингу. 64 Название «Фермопилы» переводится с др. – греч. «Теплые Ворота». 65 Средство для чистки туалетов. 66 Домохозяйки (нем.). 67 Вероятно, герой имеет в виду песню «Oo Poppa Do» американского музыканта Эдди Сингтона. 68 Знаменитые серийные убийцы и годы, на которые приходился «пик» их деятельности. 69 В Париже (франц.). 70 Дэвид Берковиц, американский серийный убийца. 71 Американский педагог и проповедник, специализировавшийся в микологии. 72 Американская аболиционистка. 73 Американская аболиционистка и феминистка. 74 Американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе. 75 THE TEMPTATION OF DR STEIN copyright © Paul J. McAuley 1994. Originally published in The Mammoth Book of Frankenstein. Reprinted by permission of the author. © Перевод. С. Резник, 2016. 76 Лоден – вид плотной валяной шерстяной ткани, напоминающей сукно. 77 Мезуза – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента из кожи ритуально чистого (кошерного) животного, содержащий часть текста молитвы и заключенный в специальный футляр. 78 La calle (мн. ч. – calli) – типичная венецианская улица (от лат. callis – тропинка). 79 Libro d’Oro – Золотая Книга итальянского дворянства. 80 QUEEN OF KNIVES copyright © Neil Gaiman 1995. Originally published in Tombs. Reprinted by permission of the author. © Перевод. Н. Иванов, 2016.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 369.00 руб.