Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Неприкаянные письма (сборник)

Неприкаянные письма (сборник)
Неприкаянные письма (сборник) Чайна Мьевиль Нина Аллан Николас Ройл Рэмси Кэмпбелл Мюриэл Грей Анджела Слэттер Элисон Мур Кристофер Фаулер Кирстен Кэсчок Эндрю Лэйн Майкл Маршалл Смит Джоанн Харрис Клэр Дин Стивен Холл Пэт Кэдиган Адам Нэвилл Лиза Татл The Best Of. Фантастика, фэнтези, мистика Все мы сталкивались с потерянными письмами и исчезнувшими в почтовом Чистилище посылками, которые никогда не найдут своих адресатов. Признания в любви не будут прочитаны, а скромные подарки пропадут. Мы ничего не можем с этим поделать, кроме как проникнуть в Отдел Неприкаянных писем и услышать истории, которые нам прошепчут мастера литературы ужасов, триллера и фэнтези. Эксклюзивные рассказы лидера new weird Чайны Мьевиля, королевы интеллектуальной фантастики Джоанн Харрис, классика ужасов Рэмси Кэмпбелла, Адама Нэвилла, Майкла Маршалла Смита и других. Впервые на русском языке! Неприкаянные письма (Сборник под ред. Конрада Уильямса) Памяти Джоэла Лэйна (1963–2013), писателя, поэта, критика и редактора-составителя антологий, лауреата ряда литературных премий, в том числе Всемирной премии фэнтези и (дважды) Британской премии фэнтези. Конрад Уильямс Предисловие В наше время есть много разных способов получить послание. Чириканье в соцсети. Пальба по электронной почте. Некогда слова подбирать? Наводите курсор на теневой абрис вздернутого большого пальца: «Во!» Мир делается меньше, а с ним и наши послания. Мне пока еще ни одного окспака[1 - Аналог английского выражения kthxbai (OK+thanks+bye), мутанта общения на интернет-форумах: ОКСПАсибопоКа. – Здесь и везде далее примечания переводчика.] получать не доводилось, но на глаза они уже в Сети попадались. Почтенные, испещренные чернилами страницы упорно теснятся прочь. Логическое нелепое АйТи-превращение «Дорогие/Ваши» в такое множество – или, скорее, в такую малость – 0 (нуликов) и 1 (единичек) двоичного исчисления. А ведь получать почту нравится всем, разве не так? То есть почту во плоти – в конверте и на бумаге. Мне точно нравится. И еще я обожаю ее читать. Длинные витиеватые, перескакивающие с предмета на предмет несдерживаемые порывы, идущие из самой глубины души или ума и запечатлеваемые на тисненой бумаге авторучкой. Рукописное послание со всеми его кляксами, пятнами и перечеркиваниями. Оценить вложенный в это труд вы способны, еще не прочитав ни слова. А если повезет, то, может, и посылка придет. Книги, возможно. Что-нибудь из одежды. И вы прощаете любую краткость записки, сопровождающей эти отправления («я увидел это и подумал о тебе»), потому как подтекст ее красноречивее целых томов. В дуновении воздуха, вознесшегося из вскрытого конверта, вы, возможно, различите приметы места, где писалось послание, а то и черты того или той, в чьей руке было перо. Это ощутимая память. Нечто осязаемое, что можно хранить, читать, с чем можно обращаться так, как невозможно подступиться к эфемерным электронным сообщениям или записям в блоге. Со временем все это будет утрачено. А пока… Все мы отправляли что-то по почте, что так и не доходило до адресата. Мы предвкушали разные разности, которые так и не дошли. Цена, которую мы платим за отказ от почтовых ящиков, – это риск, что могут не доставить. В Соединенном Королевстве утраченная или неверно адресованная почта оказывается в громадном хранилище национального центра возврата Королевской Почты в Белфасте. Если эти отправления не добираются до нужных мест назначения в течение четырех месяцев, большинство их выставляется на аукционы. Некоторым требуется вечность, чтобы добраться до адресата. Некоторым это вообще не удается. Не так давно я получил бандероль, отправленную из Америки. Ее ошибочно доставили по моему старому адресу, после чего возвратили отправителю. В конце концов бандероль отыскала дорогу к моему дому. Вот только на то, чтобы попасть в него, ей потребовался целый год. По каким темным закоулкам отиралась она все это время? Сколько рук держали ее? Много ли было у нее шансов по-настоящему затеряться, ускользнуть в потусторонний мир, куда сгинули многие миллионы всякого другого? Вот такие мысли и вдохновили на создание книги, которую вы сейчас держите в руках. Однако, на мой взгляд, представлялась возможность чуточку поиграть с темой и на самом деле воплотить идею не-по-адресу-утраченных-возвращенных почтовых отправлений в осязаемую часть того, на чем писатели сведут воедино свои истории. И вот, вместо того чтобы просто попросить написать что-нибудь про утраченную почту, я разослал им настоящий пакет, которому придал вид почтового отправления, немало поколесившего по свету и случайно нашедшего прибежище у них на пороге. Внутри же содержался запрос воспользоваться таким поводом для создания своего собственного рассказа. Было одно условие: писателям предлагалось внедрить (пусть даже весьма косвенно) концепцию неприкаянных писем в собственное воображение – и в свою прозу. Условие выполнили все.     Конрад Уильямс     Манчестер, сентябрь 2015 г. О редакторе Конрад Уильямс – автор таких романов, как Head Injuries («Тяжелые ранения»), London Revenant («Лондонский призрак»), The Unblemished («Безукоризненные»), One («Один»), Decay Inevitable («Распад неизбежен»), Loss of Separation («Утрата разобщения»), Dust and Desire («Пыль и страсть»), и готовящихся к выходу Sonata of the Dead («Соната мертвых») и Hell is Empty («Ад пуст»). Кроме того, он написал еще четыре повести: Rain («Дождь»), The Scalding Rooms («Шпарящие покои»), Game («Игра»), Nearly People («Почти люди»), – и выпустил два сборника собственных рассказов: Use Once then Destroy («Один раз пустить в дело и уничтожить») и Born with Teeth («Рожденный с зубами»). Его труд отмечен Британской премией фэнтези и премией Международной гильдии ужаса. Предыдущая составленная им антология Gutshot («Выстрел в живот») прошла в финал претендентов на Всемирную премию фэнтези. К. Уильямс живет в Манчестере с женой, тремя сыновьями и котом-мейкуном. Для получения больших сведений зайдите на сайт www.conradwilliams.net (http://www.conradwilliams.net) или обратитесь к его блогу в Twitter @salavaria. Стивен Холл Стивен Холл родился в Дербишире в 1975 году. Его первый роман, «Дневники голодной акулы», был переведен на двадцать восемь языков, хотя он упрямо не поддается переделке для экранизации. В 2013 году вошел в число лучших молодых британских романистов по версии журнала «ГРАНТА». Стивен Холл Зеленое письмо Зеленое письмо всякий раз прибывает между 10:25 и 10:27 утра. Верно, что небольшой процент получивших такое утверждает, что им оно прибыло позже (вплоть до 3 часов дня в одном случае), однако Служба исследования и анализа (СИА) отнесла эти аномалии на счет того, что до названного времени письмо попросту оставалось незамеченным. Аналогичным образом ранее озадачивавший факт заявлений некоторых людей о получении письма вместе с обычной доставкой почты теперь является полностью несущественным, так как во всех случаях анализ почтовых данных подтверждает, что нормативная доставка осуществляется в промежуток времени 10:25–10:27 утра (или около того), отчего складывается впечатление, будто зеленые письма доставлялись с обычной почтой. Фактически же появлялось одно зеленое письмо. По имеющимся данным системы скрытого видеонаблюдения (ССВН), которые в данном случае вполне обоснованы, теперь мы можем позволить себе добавить следующее утверждение (каким бы невероятным оно ни казалось): зеленые письма вообще не доставлялись. Для ясности: это означает, что не только нет ни одной записи доставки по почте зеленого письма получателю, но что зеленые письма вообще не являются почтовыми отправлениями в любом общепринятом смысле. ССВН фиксирует пустые улицы, неоткрытые садовые калитки – камеры не увидели хоть кого-то (или чего-то) приближающегося и совершенно ничего помещенного в почтовые ящики в промежуток времени 10:25–10:27 утра, когда тем не менее зеленые письма неизменно как с неба падали (а они именно падали: существуют аудиозаписи падения письма и – что еще поразительнее – звуков открывающихся изнутри почтовых ящиков, которые снаружи остаются непотревоженными) на крыльцо получателя или на пол прихожей. В соответствии с протоколом, СИА представила полный спектр объяснений по поводу данного несоответствия. От прозаических, но в высшей степени маловероятных (розыгрыш или некий устойчивый, по каким-то причинам необнаруженный дефект в наших процессах и системах сбора данных), до сумасбродных и все же статистически более вероятных причин (перемещение во времени, аномалия квантовой реальности множества миров или попытка контакта, ошибка данных/очевидное доказательство, которое могло бы подтвердить предположение о фальсификации). В настоящее время анализ указывает, что письма попадали в почтовые ящики получателей изнутри, хотя никакой почты не доставлялось в то же время в те же самые ящики снаружи. Мы ничуть не продвинулись в выборе ответа на вопрос «зачем?» – из нескольких экзотических версий, представленных СИА, – и (как утверждает д-р Блейксон, глава СИА) неведомого числа дополнительных экзотических версий из еще не распознанного наукой. Ввиду этого нам остается лишь отметить данное несоответствие и двигаться дальше. Феномен зеленого письма вызывает не имеющий аналогов научный интерес, однако следует также признать, что в настоящее время, как ни горько это сознавать, мы не готовы к тому, чтобы прийти хотя бы к самым рудиментарным выводам. Внешне – и, конечно же, в сравнении с процедурой его прибытия и иных свойств (см. ниже) – зеленое письмо довольно банальный предмет. Конверт не обычный, хотя и ничем особо не примечательный. При 216 мм в ширину (идеальная ширина, чтобы вложить стандартный лист формата А4, но не очень высокий, всего до 78 мм) конверт, как можно ожидать, вполне годится для небольшой рождественской открытки. Следовательно, конверт более всего предназначен для отправки по почте, возможно, одного-двух листов бумаги формата А4, сложенных книзу несколько раз. За пределами этого его полезные свойства представляются весьма ограниченными. По-моему, справедливо было бы отметить странную форму конверта. К тому же он ярко-зеленый. Конверт всякий раз адресован «Землянину», причем слово написано от руки острым карандашом М2, по данным СИА. Ниже и справа от имени получателя означено и подчеркнуто черным фломастером: «БЕЗ АДРЕСА». В правом верхнем углу от руки вкруговую выведено: «Отправка по почте не оплачена» – опять-таки карандашом М2. Все три надписи от руки, по-видимому, сделаны одним и тем же лицом. На обратной стороне конверта авторучкой и тем же почерком выведено «Обратного адреса нет». За последние четыре года с помощью полиции и правительственных учреждений и иными способами нами установлено наличие 674 зеленых конвертов и их получателей, хотя нам следует представлять себе, что число их гораздо больше. Это подводит нас ко второму феномену: они все одинаковые. Мы располагаем 176 уцелевшими конвертами, совершенно идентичными. Строго говоря, данное утверждение не совсем точно. С вашего разрешения, я буду более конкретен и процитирую слова самого д-ра Блейксона: «…каковые являются не 176 очень похожими зелеными конвертами, как изначально предполагалось, а 176 клонами одного и того же конверта». На всех образцах полностью совпадает не только рукописный текст, но и все они несут те же следы повреждений, потертостей и порывов вследствие почтовой пересылки. Последние включают в себя получивший в СИА название «порыв в виде якоря»: небольшой изогнутый, Т-образный порыв слева на лицевой стороне каждого конверта, и одно и то же количество неопределенной формы беловатых «потертостей» у нижнего края, где зеленая печатная краска уступила белой бумажной основе. Чтобы было ясно, каждый конверт к тому же содержит уникальное повреждение, которое всякий раз можно принять за последствие вскрытия конверта получателем и последующего раздражительного обращения с конвертом. В настоящее время наша группа готова уверенно заявить, что все зеленые конверты в момент прибытия выглядели одинаково, поскольку каким-то образом все они являются одним и тем же конвертом. Служба исследования и анализа получила достоверные данные по многим параметрам: состав бумаги, чернил, краски, определение волокон и нарушение структуры волокон при различных разрывах при вскрытии и т.д. – и пришла к выводу, что все образцы так или иначе должны быть одним и тем же образцом либо оригинал каким-то образом был скопирован и многократно воспроизведен на молекулярном уровне для создания этой серии совершенных клонов. И опять-таки: на данный момент мы можем лишь обратить внимание на эту поразительную информацию и следовать дальше – в надежде, что будущие исследования смогут представить себе, как это было достигнуто и зачем. Теперь перейдем к содержимому. Каждый зеленый конверт содержит единственное вложение, которое мы зовем «Перечнем». До сей поры нам удалось найти всего один «неиспользованный» Перечень, так что мы были лишены возможности произвести нечто вроде вещественного сравнительного анализа, который был возможен с образцами зеленых конвертов. При этом испытания, которым мы подвергли Перечень, были всесторонними, их кульминацией стал эксперимент, названный «Исследованием № 1», результаты которого вам, возможно, известны, даже если вы предварительно не были ознакомлены с содержанием эксперимента или феноменом зеленых конвертов. Поскольку мне больше, чем моему вышестоящему начальству, доступна роскошь говорить с вами об этом откровенно, не стану присыпать сахарной пудрой эти сведения и просто доложу, что «Исследование № 1» стало абсолютным крахом, а ответственность за утрату капитана Майкла Уэйна лежит всецело на нашем подразделении. Хотелось бы предупредить вас, что все прилагаемые видеозаписи вызывают большую тревогу. Как вы убедитесь сами, капитан Уэйн четырнадцать раз обращался с просьбами прервать испытание, к которым не прислушались, несмотря на четко обозначенные и возрастающие уровни тревоги. Расцениваю это как факт непростительный и без колебаний приведу в исполнение любое наказание, которое вы сочтете подобающим, вплоть до моего собственного увольнения из данного проекта и подразделения, если вы найдете это необходимым. Однако, поскольку время дорого, возвращаюсь к насущному предмету. Этот самый Перечень в точности соответствует своему названию: простой список, начертанный на том, что при всех намерениях и целях является обычной желтоватой бумагой для почтовых отправлений. На ней черным полужирным рукописным шрифтом (тем же почерком, что и на конверте) выведено: 1. Быть успешным 2. Мне в радость 3. И всем остальным вокруг меня 4. Прогрессия 5. Деньги 6. xxx [строчные «в» и «с» перечеркнуты] Восхваление 7. Награда тебе 8. Музыка 9. Безопасность 10. Х (пустой) В день, когда прибывал зеленый конверт, у получателя чаще всего около 1:40–2:30 дня, как правило, возникал подспудный позыв обвести кружком один из первых девяти поименованных пунктов в Перечне; выбор, какого именно, разнился от получателя к получателю (по данным собеседований, выходит, что получатели не обладали осознанным выбором одного пункта вместо другого, хотя наши данные дают основание предполагать, что выбор не бывал случайным: на графике точки возможностей отбора образуют свободные кластеры наряду с рядом демографических показателей – см. приложения). Происходящее затем зависит от выбранного пункта. То, что мы называем «Итогами Перечня», неразрывно связано с выбором получателя: одинаковый выбор всегда приводил к одинаковому итогу в 100 % случаев. «Итоги Перечня» во многих случаях невероятны, однако тысячи часов записей собеседований наряду с основательными медицинскими изысканиями и расследованиями на местах убедили нас, что все приводимое ниже – пусть и диковинное – на самом деле имело место и являлось прямым результатом выбора пункта в Перечне. Вот каковы итоги. 1. Быть успешным Итог. Как правило, в течение 24 часов получатели, обведшие в кружок этот пункт, обнаружат, что на младенцев и малых детей (обычно до пяти лет), находящихся в непосредственной близости от них, нападает чрезвычайный испуг, зачастую перерастающий в откровенную истерию при любого рода вынужденном физическом контакте. Дети проявляют нечто похожее на панический ужас, который длится до тех пор, пока получатель находится у ребенка на виду и, как правило, еще в течение 20–30 минут после; примерно в 65 % подобных случаев (и в 90 % случаев «касания») дети ночью страдали от кошмаров. Всякий раз ребенок наотрез отказывался объяснять свою крайнюю реакцию при виде получателя номер один, и даже упоминание о случившемся зачастую приводило к значительному беспокойству. Из этого нет никаких исключений: мы наблюдали, как новорожденный младенец таким образом реагировал на собственную мать. Представляется также, что результат является долговременным. В качестве дополнения: несколько получателей из этой группы сообщили, что время от времени у них возникает ощущение глубокой неловкости, когда они случайно, уголком глаза ловят собственное отражение в зеркале, хотя ни одному до сих пор не удалось описать данное переживание в более понятных выражениях. Физически получатели этой группы выглядят совершенно нормальными, Службе исследования и анализа не удается выявить у них никаких физиологических изменений любого вида. 2. Мне в радость Итог. Получатель обнаружит задвинутую в глубь буфета кружку с надписью «Папа № 1». [Примечание: данный итог лишь недавно был обнаружен нашими расследователями после углубленного изучения этого, по всей видимости, «пустого» итога.] 3. И всем остальным вокруг меня Итог. Получатели, поставившие в кружок номер три, в пределах 100 часов предадутся сексу с кем-то из родни. В большинстве случаев это вызовет чрезвычайное расстройство и отвращение, причем получатели сообщают о тревожном «приходе в себя» сразу после соития. Родные обычно оказываются старше получателей по возрасту, самые распространенные партнеры – это бабушки-дедушки или престарелые родители. Мы проводим терапевтические сеансы наряду со сбором дополнительных сведений о всех номерах три. И все же об этом итоге сообщают менее всего (за исключением номеров шесть), что, возможно, не удивительно. 4. Прогрессия Итог. Номера четыре исчезают в течение 60 секунд после обведения этого пункта в кружок, оставляя после себя кучку одежды, какая была на них надета. Куда они деваются – неизвестно, поскольку ни одного номера четыре больше глазом не видывали и слыхом не слыхивали. Связано ли это исчезновение каким-либо образом со словом «прогрессия» или оно, как и большинство наименований других пунктов, не имеет отношения к итогу – неизвестно, однако известно, что родственники в какой-то мере тешат себя этой мыслью, и данный протокол для сотрудников в поле не ставит целью отвратить их от нее. 5. Деньги Итог. В течение от трех до шести недель у номеров пять проявляется какое-либо заболевание. Часто это болезни, приводящие к чахлости, или недуги, вызывающие резкое уменьшение деятельности мозга. 6. Восхваление Итог. Насколько нам известно, ни один получатель пока еще не обвел кружком номер шесть. Это позволяет считать (а) этот пункт бездеятельной частью Перечня, либо (б) положительным итогом, который 100 % получателей предпочли бы оставить в тайне от мира в целом, либо (в) отрицательным итогом, о каком сходным образом 100 % получателей намерены не уведомлять власти. 7. Награда тебе Итог. [СНЯТО ЦЕНЗУРОЙ ПО СООБРАЖЕНИЯМ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ.] 8. Музыка Итог. Редкий случай, когда выбранное для наименования слово в какой-то мере имеет отношение к самому итогу. У номеров восемь образуется постоянный, мелодичный звон в ушах, который, как доказано, позволяет точно предсказывать, какая песня прозвучит через одну во включенном радио, находящемся в радиусе тринадцати метров от получателя. Исследования еще продолжаются, однако предварительные результаты дают основание полагать, что номера восемь способны развить более широкие способности в предвидении, если проходят экстенсивную подготовку и оказываются в благоприятных условиях. 9. Безопасность Итог. Выйдя более чем на час и возвратившись, номера девять обнаружат проживающих в их доме домашних животных, супругов или детей, которых до того не существовало. Новопоселенец и другие члены семьи (если таковые есть) будут уверены, что все обстоит так же, как и всегда. Случаи последствий этого широко известны: в ближайшие же недели после открытия многие номера девять по своей инициативе прошли психологическое обследование. Некоторые семьи распались, когда незваный гость оказался неприемлем для номера девять, но в ряде случаев результат был положительным. Мы располагаем сведениями о женщине номер девять, которая не могла иметь детей, а вернувшись домой, обнаружила там своего мужа и девятилетнюю дочку, которые готовили ужин. После периода привыкания эта женщина чувствует себя очень счастливой от перемены обстоятельств. Можно предположить, что подобных «счастливых итогов» произошло больше, но сведения поступили лишь о немногих. 10. Х (пустой). Как вы убедитесь по приложенным видеозаписям, капитану Уэйну было поручено написать на этом месте: «Вы пытаетесь наладить общение с нами?» Я повторяю: я целиком готов принять любое наказание, какое вы сочтете подобающим за этот эксперимент и трагическую потерю жизни. И тем не менее должен заявить в заключение: вероятно, что произошедшее с капитаном Уэйном следовало бы счесть своего рода формой ответа. Майкл Маршалл Смит Майкл Маршалл Смит – романист и сценарист. Под этим именем он опубликовал свыше восьмидесяти рассказов и четыре романа: «Запретный район», Spares («Запчасти»), «Один из нас» и The Servants («Слуги»), – принесших ему три литературные премии в Британии и премию Боба Морана во Франции. Пять раз он удостаивался Британской премии фэнтези за лучшие фантастические рассказы – больше, чем кто-либо другой из писателей. Под именем Майкла Маршалла писатель издал семь книг ужасов, ставших международными бестселлерами, в том числе трилогию «Соломенные люди», роман «Те, кто приходят из темноты» – ставший основой сериала Би-би-си с Джоном Симмом и Мирой Сорвино, – а также «Измененный». Самый недавний его роман – «Мы здесь». Живет в Санта-Круз, штат Калифорния, с женой, сыном и двумя кошками. Для получения больших сведений зайдите на сайт www.michaelmarshallsmith.com (http://www.michaelmarshallsmith.com). Майкл Маршалл Смит Ваш черед К почтовому ящику я ходил, не ожидая найти в нем хоть что-то, стоящее такой прогулки. В последнее время не хожу совсем. Окажутся в нем счета от управляющей компании, само собой, каталоги одежды для жены, адресная рассылка из корпорации «Комкаст», взахлеб расхваливающая какой-нибудь новый кабельный пакет для подключения дома к ТВ-Интернету-охранной сигнализации, к чему у меня не шевельнется никакого интереса, даже если я постигну, чем он отличается от предлагавшегося в прошлый раз. Все разновидности общения посущественнее теперь прибывают на мой компьютер или телефон. Миновали деньки, когда ты выбирал, воспринимать послания из вселенной или нет: ныне они летят прямо тебе в рожу да еще и дзинькают на тебя. Кто-то (кто, не припоминаю) однажды сказал, что каждое письмо – это незваный гость, который без предупреждения является вам на порог и у кого на вооружении есть все, чтобы слепить или порушить ваш день. Электронные сообщения на такое точно способны. Макулатура в почтовом ящике, некогда знаковый символ сообщества и далеких горизонтов. Эта – лишь переработки дожидается. По правде сказать, я не ходил даже взглянуть на почту. Прошагать по дорожке – уловка, чтобы выкурить тайком сигарету. Курение вредно, казалось бы. Я давным-давно в душе пришел к согласию по этому вопросу с самим собой, просто пренебрегая этим фактом, но у моего сына, которому сейчас десять, иные взгляды. Когда я был в его возрасте, полно людей курило. Нынче никто не курит (во всяком случае, среди средних классов), а прессу и школу переполняют грозные предостережения на эту тему. Скотт до чрезвычайности заботится, чтобы я бросил, и подкрепляет свою позицию напористой кампанией, которая включает в себя в том числе повсеместное уничтожение моих пачек сигарет, попадающихся сыну под руку. Я, скажем так, меры принимаю. Курю меньше, чем хочется, само собой. И – тайком. Редкие походы к почтовому ящику стали ухищрением для получения утренней никотиновой дозы в относительной безопасности во время (уже начинающих казаться бесконечными) летних школьных каникул. Загасив и выпотрошив окурок, я скатал его в ничем не примечательный шарик и сунул в карман, чтобы попозже выбросить. Потом, раз уж все равно пришел, заглянул в почтовый ящик. Там не особо много чего скопилось, потому как пару дней назад я уже проделывал это. Купоны супермаркета. Настоятельные призывы компаний кредитных карт еще больше залезть к ним в долги. Какой-то небольшой уплотненный конверт. Сунув весь хлам под мышку (вновь припомнив свое намерение передвинуть контейнер по переработке так, чтоб он стоял прямо возле почтового ящика, о котором опять забыл, едва зашагал обратно к дому), я стал разглядывать конверт. Четыре дюйма на шесть[2 - Примерно 10?15 см.], желтовато-коричневый, под цвет бычьей кожи. Самым примечательным на нем была надпись, тянувшаяся наискосок: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ НЕ ПРОЖИВАЕТ». Отправлен он был когда-то некоему Патрику Брайсу, жившему (или предположительно жившему) в Рокфорде, штат Иллинойс. Меня зовут Мэтт, и я живу в Калифорнии. Перевернул конверт. На обороте кто-то написал (другим почерком и другими чернилами): «Возвратить отправителю». И третьим оттенком чернил (и опять-таки другим почерком) приписка: «НЕТ АДРЕСА ПЕРЕСЫЛКИ». Ни одна из надписей не давала понять, что делал это конверт в моем почтовом ящике. Я подумал было засунуть его обратно, да сообразил, что пакет в ящике уже пару дней торчит, и почтовики его не забрали, обнаружив свою ошибку. Так что принес я этот конверт вместе с прочим хламом домой, скинул всей кучей на кухонный стол да и забыл о нем. Позднее утро застало меня на кухне за готовкой кофе. Карен забрала с собой Скотта на несколько часиков, даря мне возможность тихо-мирно поработать и – заодно уж – выкурить сигаретку-другую без скандала. Направляясь с чашкой кофе в руке к двери на задний двор, я заметил на столе конверт и подхватил его на ходу. Во дворе снова пару минут рассматривал, не узнав ничего нового. Единственный способ узнать это, само собой – вскрыть конверт. Предназначался он не мне определенно. А этому самому Патрику Брайсу. Однако (равным образом очевидно) к нему он не попадет. Я мог бы положить его обратно в ящик или отнести на почту, да только письмо явно уже прошлось по этим кругам, но до адреса так и не добралось. Мне-то что делать? Выбросить его в мусорный бак? Это, чую, было бы как-то неправильно. Кто-то отправил что-то для кого-то (другого). Обязательство вступило в силу, эстафетная палочка протянута. Как-то не чувствовалось правоты в том, чтобы попросту отделаться от нее, принять вид постороннего, бесцеремонно прерывающего весь забег. Я мог бы хотя бы выяснить, что там внутри, и тогда судить, насколько это важно. Если покажется, что дело знатное, так может и я помогу? Плюс, если я потрачу на это время, то побуду на свежем воздухе достаточно долго, чтобы на законном основании выкурить и еще одну сигарету… Выходило заманчиво. Конверт был надежно запечатан коричневой клейкой лентой. Я пошел в обход: вскрыл его с другого конца, вполне аккуратно. Внутри оказался какой-то предмет, обернутый в небольшой клочок белой бумаги под скотчем. Я поддел ленту ногтем большого пальца, чтобы пробраться внутрь (опять-таки вполне аккуратно), и извлек нечто, что узнал сразу же. Шахматная фигура. Слон. Некоторые ее офицером зовут. Если точно, то дюйма в полтора[3 - Около 4 см.] высотой очень красиво вырезанная из темноватого дерева. К основанию приклеен тонкий кружок красно-коричневого фетра. Фигурка была в хорошем состоянии, но несколько потертая, словно ею пользовались много-много раз. И что? Поняв, что должна быть надпись на бумажке-обертке, я присмотрелся. Коротенькая фраза с точкой на конце – и все это начертанием, сильно напоминающим шрифт пишущей машинки: «Ваш черед». – Хм, – я прикурил свою вторую сигарету и попробовал слепить какую-нибудь загадку из того, что обнаружил. Скорее всего, никакой загадки не было. Два приятеля играют по переписке, предложил я, и это подтверждение хода, видимо такого, при котором Слон был взят. Хотя… вместо «Ваш черед» или даже «Ваш ход» в сообщении должны бы значиться «конь объявляет шах королю и берет Слона», или как они там обозначают эти штуки? Я в шахматистах никогда не ходил, игру эту считал тягостной и скучной, могу и не помнить точных терминов. Плюс, ведь не пошлешь же кому-то фигуру, даже если ты ее и взял? Ведь обоим нужно сохранять полные комплекты для того, чтобы продолжать игру. Как бы то ни было. Могу себе представить, насколько обидно, если ход пропал впустую, но, если приятеля больше по тому адресу нет и он не оставил сведений, куда почту пересылать, тут многого не сделаешь. В этот момент я услышал, как с улицы к дому повернула машина; чертыхаясь, скоренько затушил сигарету и поспешил в дом. – Это что? – Я сидел за столом, Скотт стоял рядом. Ему было скучно, он зашел сказать «привет!», ошивался без дела и всячески избегал заняться анализом книги, завершить которую сам грозился сегодня – днем – на этой неделе – летом. – Шахматная фигура, – отвечаю. Слона и все прочее я оставил на столе, когда спешил обратно. Сын взял ее. – Зачем она тут? – Я ее нашел, – говорю, избегая пространных объяснений. Я уже порядком влез в работу, сыну не полагалось заходить, когда я занят. И хотя я чувствовал себя препогано, отстраняясь от него, Карен живьем бы меня съела, если б я так не поступал, тем паче что в летние дни она взяла себе за особое правило оттаскивать сына от меня подальше. – Что за фигура? – Слон. – Это тот, что… – По диагонали, – кивнул я. – Ага, окей. А чем это пахнет? – Я замер, думая, что он учуял от меня запах табачного дыма. Малый, однако, поднес фигуру к самому лицу и понюхал. – Это от нее. Я взял у него Слона. Запашок был слабенький, но у Скотта нюх острый. – Не знаю, – говорю. – Пахнет, как от дезинфекции. Такой, какую в больших зданиях делают. – Ты прав, – говорю, – может, что-то в этом духе. – Почему она мокрая? – С чего ты взял? – Точно. Основание. Я перевернул фигуру основанием вверх и мягко тронул фетр. Он был слегка влажным. – Хм, а прежде не был. Раньше, я хочу сказать. – Я глянул на ту часть стола, где раньше стояла фигура, но Скотт меня опередил, мазнув там пальцем. – Тут не мокро. В этот момент из кухни донесся громкий мамин голос, в котором выражалась надежда, что Скотт не пристает к отцу, и спрашивалось, «как у него продвигается анализ книги, а?». Скотт скорчил рожу, изобразив перепуганную лягушку. – Ты – в порядке, – говорю, подмигивая. – Но – проваливай. Сын улыбнулся и выскользнул из комнаты. Перед тем как лечь спать, я прошелся по дорожке до улицы. Мы с соседями живем на самом краю города, по сути, немного за краем, и дома привольно раскинулись на густо поросших лесом участках. Похоже, будто живешь за городом, только не в деревне – я предпочитаю именно такое сочетание. – Все сосешь свои раковые палочки, а? Наш сосед, Джерри, стоял в конце свой дорожки. Он уже больше половины шестого десятка разменял, а в прошлом году, после того как жена ушла от него к какому-то парню, с трудом, но избавился от своей привычки изводить по две пачки в день – на том основании, что жизнь и без того горше некуда. – Ага, – киваю, расстроившись, что попался, в особенности оттого, что Скотт уже спал, и я был уверен, что свободен от нареканий. – Впрочем, умеряю помаленьку. – Не получится, – махнул рукой Джерри. – Так и будешь умерять помаленьку, пока эта гадость не умерит тебя вовсе. Бросить это. Единственный способ дело сделать. – У вас, полагаю, получилось. – Еще как! Пару месяцев как дерьмом крутило, но я выстоял. И вам бы тоже следовало. У вас сын растет. А парень вас обожает. – Я знаю. У Джерри с женой детей никогда не было, о чем он несколько раз говорил с большим сожалением. – Просто к слову пришлось. Пожелав кивком спокойной ночи, он побрел обратно к своему дому, где жил теперь в одиночестве – и пил. На следующее утро я вышел на пробежку, но бросил ее после 5 кэмэ. В нашем краю отлично приживаются едва ли не все известные человеку разновидности деревьев, что делает его очень привлекательным, но еще и чем-то вроде рассадника аллергии. В году немного месяцев, когда с веток деревьев что-нибудь бы не слетало и не раздражало все защитные оболочки. Я вышел из душа, все еще кашляя и шмыгая носом. – Режим явно приносит тебе бездну пользы, – сказала Карен. – И в последний раз ты упражнялся… когда? – Я упражняюсь в воздержании на ежедневной основе, дорогая. Будь признательна за это. Взяв таким образом верх, я отправился в кабинет. Как знает всякий, кто работает дома и в одиночку, случаются времена, когда вас сбивает с фокуса. Вы либо изводите себя из-за этого (как я когда-то), либо принимаете все превратности творческого процесса. Говоря иными словами, где-то после полудня я обнаружил, что сижу, уставившись в пространство. Давным-давно я установил на свой компьютер систему, которая в рабочие часы отключала любое взаимодействие с Интернетом, кроме электронной почты, чтоб не возникало искушения. Идеальное время, само собой, для созерцательной и восстанавливающей фокус сигареты, вот только Скотт был дома, у себя в комнате, усердно изображая работу над анализом книги, но скорее всего погруженный в тайную созидательную работу над своей Майнкрафтской империей[4 - Игра фирмы «Майнкрафт» в виртуальное «строительство», которая позволяет игрокам (или игроку) создавать и разрушать различные блоки и использовать предметы в трехмерной окружающей среде, создавая фантастические структуры, существа и художественные работы.]. Я мог бы, наверное, безнаказанно покурить, поскольку он с головой ушел в игру и подожмет хвост, если мать надумает поинтересоваться, насколько он преуспел, но на самом деле мне не доставляло удовольствия водить сына за нос. Я мог бы продержаться еще пару часиков. Мог бы (и, видимо, должен был) позвонить своей матери. Уже несколько дней не звонил. Мать свою я люблю, с тех пор как пару лет назад умер отец, мы говорим с ней по телефону дважды в неделю. Между прочим, это серьезное обязательство. Кончина отца открыла мне, что мама человек более склонный к тревоге, чем мне представлялось, – ему удавалось (сознательно или как-то еще) это рассеивать. Без его блокировочной защиты ее энергия дробью разлеталась во все стороны, особенно по телефону, час разговора с матерью был способен лишить мою работу всякой притягательности на весь остаток дня. В конце концов взгляд мой упал на шахматную фигуру, все еще стоявшую возле монитора. Я взял телефон (а он не подлежит тем интернет-санкциям, что настольная машина) и задал поисковику задачу: «Патрик Брайс». Первые несколько страниц результатов поиска имели отношение к некоей восходящей звезде-кинорежиссеру с таким именем. Судя по всему, он вряд ли мог быть тем получателем, кому предназначалось письмо. Вряд ли он живет или жил в Иллинойсе: в «Википедии» сказано, что родился он в Калифорнии. После этого пошел поток других случайных людей, носивших то же имя, все они, несомненно, вели совершенно достойную, но ничем не примечательную жизнь. В их числе, само собой разумеется, не было ни одного шахматиста, играющего по переписке. Я положил телефон на стол и взял в руки Слона. Как и всякий маленький предмет, изначально предназначенный, чтобы его трогали, этот так и просился, чтобы его покрутили на пальцах и при этом подумали, кто еще делал так же. Прикоснувшись пальцем к основанию, я убедился, что оно было, по меньшей мере, таким же влажным, как и день назад. Это казалось странным, потому как температура окружающей среды была довольно высокой. Я поднес фигуру к носу и подумал, что и запах немного усилился. Я закрыл глаза и постарался вникнуть глубже, чем Скотт со своим достойным выводом. Не очень уверен, но мне показалось, что в запахе улавливалось что-то от больничных коридоров. Средство дезинфекции, пахнущее одновременно затхлостью и больницей, призванное скорее надежно делать свое дело, нежели ласкать обоняние. Это натолкнуло меня на раздумья, не был ли один из игроков в шахматы (все при том же предположении, что именно игра в шахматы и происходила) обречен на какого-либо рода долгосрочное пребывание в больнице. Если так, то еще больше оснований попробовать вернуть письмо в назначенное ему путешествие. У меня, впрочем, все еще не было способа это сделать. Вот если только… Я выдвинул ящик, куда сунул конверт, и еще раз рассмотрел его. И увидел кое-что, чего прежде не заметил. Не было никаких марок. Никаких штемпелей, их замещающих. Судя по числу раз, когда письму не удавалось добраться до цели, оно должно было бы нести на себе пару-тройку отметин продвижения по почтовой системе. Не было ни единой. В тот вечер, когда Скотт был уже в постели, а Карен сонливо перебирала что-то в Фэйсбуке на своем телефоне, я опять пошел прогуляться по дорожке. Тихо-мирно наслаждался сигаретой, хотя в душе надеялся, что Джерри окажется рядом, и, когда докурил, постоял немного на улице, раздумывая, что предпринять. Чтобы ответить на звонок в дверь, понадобилась пара минут. На нем были старые тренировочные штаны и футболка, видавшая лучшие времена, наверное, в конце 1970-х. – Привет. Джерри сделал шаг в сторону. Я с сожалением покачал головой: – Просто хотел кое-что уточнить. – Ну да. – Я у себя в почтовом ящике нашел кое-что сегодня. Небольшой конверт. Вид такой, будто он уже не один круг по нашему кварталу сделал и адресован кому-то в Иллинойсе. Джерри сдвинул брови: – Окей. У него за спиной, в комнате на столе, было несколько пустых пивных бутылок. – Такая странность: никаких почтовых отметин. Просто я думал… ведь не вы же сунули его туда, верно? – С чего бы мне делать такое? – Без понятия, – улыбнулся я. – Просто пытаюсь решить маленькую загадку. Джерри приветливо кивнул. – Мэтт, а может, соблазнитесь? У меня коробка «Янтарного» открыта. Вкусненькое и прохладненькое. – Как-нибудь в другой вечерок, ладно? Скоро. – Ловлю вас на слове. Когда я вернулся в дом, Карен уже перебралась наверх. Слышно было, как она ко сну готовилась. Чайник закипал. У нас у обоих давняя привычка выпить по чашечке ромашкового чая (приготовленного мной) на сон грядущий. В ожидании, когда вода закипит, я прошел к себе в кабинет и встал около стола. Я и не думал, что Джерри причастен к появлению конверта. У него, насколько я могу судить, чувство юмора отсутствует напрочь, и это при том, что для такого сорта розыгрыша данное чувство вообще-то требуется. Можно будет спросить утром нашу письмоносицу, если застану ее, только Мэри – флегматичная женщина средних лет и формами напоминает пирамиду, я и представить не могу, чтоб она позволила себе шалить со мной. Загадка шахматного Слона, получалось, разгадки не имела и, откровенно говоря, не была до ужаса интересной. Я взял со стола фигуру и вновь рассмотрел ее. Основание было все еще влажным. И все еще пахло немного чудно. Больше о ней и сказать нечего. Я взял Слона с собой на кухню, где залил кипятком поджидавшие пакетики чая. Потом вышел во двор. По-прежнему не хотелось выбрасывать фигуру в мусор. Она заслуживала того, чтобы продолжить свое какое-никакое, а путешествие, только я уже устал от нее. Мне, если честно, не нравился запашок, который уже начинал по всему кабинету расползаться. Так что я сделал несколько шагов в сторону леса и зашвырнул Слона в чащу. На следующее утро Скотту предстоял осмотр у зубного, для чего (по причинам слишком утомительным, чтобы о них рассказывать) надо было отправляться за двадцать миль в город, принимая во внимание, как в клинике привычно игриво будут делать вид, будто в глаза вас никогда-никогда прежде не видали, заставят заполнять разные бланки, потом одолеть кольцо из медсестер, помощников дантиста и старших помощников дантиста, прежде чем попасть к самому маэстро. Это значит вчистую убить самое малое три часа времени. Я полагал, что это приключение уготовано мне, но Карен вызвалась добровольцем. Я переделал кучу работы, как часто случается, когда дом пуст и ты волен работать так, как душе твоей угодно. Что означает (в моем случае): чашка свежего кофе и сигарета примерно каждый час. Случился как раз такой перерывчик, когда у меня в кармане завибрировал телефон. Я выхватил его, полагая, что это Карен желает услышать от меня «ну, что скажешь?» по поводу какой-нибудь необычайно чудовищной платы зубному или, тешил я себя надеждой, сообщит мне, что у них уйдет на осмотр весь день и вернутся они не спеша. Увы, дисплей все опроверг: звонила мать. Я вздрогнул. Частично оттого, что звонила она, а значит, слишком много времени прошло с моего последнего звонка ей. А еще оттого, что – прощай, производительность. Однако… она моя мама. Обычно она в хорошей форме и первые двадцать минут тратит на свободное изложение всех мелочей быта крохотного городка на Среднем Западе, в котором живет, преподнося их в стиле, которым мог бы гордиться Гаррисон Кейллор[5 - Гаррисон Кейллор – американский писатель, блогер, сценарист и радиоведущий. Особенным успехом пользовалось его юмористическое шоу на Радио Миннесоты: его слушали даже в Великобритании, Ирландии, Австралии и Новой Зеландии.], будь он немного стервознее по натуре (а в данном случае еще и обходясь без редактора). Сплетни плавно перешли в перечень дел, которые она в последнее время переделала по дому. В последние шесть месяцев на нее нашел стих избавления от хлама, и (пока я опасался, что кончится это тем, что мама будет жить в доме с единственным креслом, ее телефоном и ничем больше) все оказалось далеко не так страшно в сравнении с периодом после похорон отца, когда она беспокойно слонялась из комнаты в комнату, бесконечно перебирала старые фотоальбомы и сувениры, стараясь навести в них порядок, которого никто (в том числе и она сама, я был уверен) никогда не уразумел бы. – Тут такая штука, – произнесла мама. Признаюсь, внимание мое малость отвлеклось, но эти слова вернули сосредоточенность. За последние два года я пришел к осознанию, что эти три слова зачастую служили сигналом какой угодно текущей сдерживаемой мании. – Кое-что пропало. – Что? – спросил я, стараясь придать беспечность своему голосу. У меня богатый опыт по избавлению от подобных мелких одержимостей, в убеждении, что мама непременно сумеет отыскать запропастившийся магазинный чек на покупку новой посудомойки в 2008 году, что это не такое уж безнадежное дело в ряду ее занятий. – Офицер, – сказала она. Разум мой еще полсекунды переваривал всех военных в ее городке, кого она могла бы иметь в виду, зато тело оказалось быстрее. Сердце забухало сильно – сразу. – Что? – Из отцовых шахмат. – У папы были шахматы? – Разумеется, были. Ты их должен помнить. Я не помнил. – Ты хочешь сказать, что они пропали? – Офицер, – терпеливо повторила мама. – Надеюсь, я вполне понятно выразилась. Говоря… «офицер». Хорошо бы еще помнить, что ваши родители остаются вполне соображающими индивидами, какими бы чокнутыми ни казались временами. – Ну да, ну да, окей. Но теперь пропал? – Я наводила порядок в ящиках в его берлоге и наткнулась на шахматы. Избавиться от них я не в силах, разумеется. Играть он никогда особо не играл, что уж там, дома у него такой возможности и не было… я играть не умею, а ты никогда не проявлял к этому интереса… Зато я помню, как он купил эти шахматы, незадолго до твоего рождения. Премиленькое коричневое дерево. Ты точно их не помнишь? У меня дыхание перехватило. – Не помню. Слон, да, мам? – Ах да! Ну так он исчез. Один из них. Все остальные фигуры на месте… Ну, я полагаю, что это так, не очень-то уверена, сколько этих, как их… пешек должно быть, зато все остальные по парам и четверкам. Квартетами. Или каре. Или как бы оно там ни звалось. Кроме Слонов. Их всего три. Это ведь неправильно, так? У меня никаких воспоминаний о том, что у отца были шахматы. Это ничего не доказывает: всего из детства не упомнишь. Только показалось мне очень странным, что сегодня мы должны вести этот разговор. – Наверное, он в каком-то другом ящике где-то. – Ни боже мой, – ответила мама бойко. – Я их все просмотрела. Само собой, подумал я. – А как насчет… – В доме его нет нигде. – Так, полагаю, где-то он затерялся, – говорю. – Отец думал, что найдется, да и не велика беда, ведь он шахматы в руки не брал. – Уверена, ты прав, Мэтт, – сказала мама, уже успокоенная, судя по голосу, словно бы сказанное мною составило суждение по этому поводу из более высоких и надежных авторитетных кругов, нежели те, к каким она относила самое себя. Мы поговорили еще минут десять, только я не помню, о чем. Когда я вернулся в кабинет, то первое, на что обратил внимание, – запах. Шахматная фигура стояла на столе. Я услышал, как к дому подъезжает машина, и полез в ящик стола за мятным освежителем воздуха. Уже ближе к вечеру заявился Скотт. На сей раз, вместо того чтобы, как обычно, пойти прямо к моему столу, он затаился в отдалении. Казался притихшим. – Все окей? – Наверное. – На самом деле я хотел тебя спросить кое о чем, – говорю. – О чем? Я кивнул на шахматного Слона: – Это ты его туда поставил? – Нет. Он там стоял, когда я вчера заходил. Я тебя про него спрашивал, помнишь? – Знаю. Я хотел сказать… Ты его туда поставил сегодня? Утром? До того, как к зубному поехал? Малый, похоже, запутался. – Нет. Он уже стоял там, так? – Так. Я понимал всю чудовищную нелепость предположения, будто сын отправился бродить по лесу, наткнулся в папоротниках или опавших листьях на шахматную фигурку и принес ее обратно. И все же ничего лучше мне в голову не приходило. Я много времени потратил, чтобы отыскать хоть какое-то разумное объяснение возвращению Слона. И нелепость стала моим единственным шансом. Теперь же у меня не осталось ничего, кроме ощущения пустоты в желудке. – Ладно, не важно. Как анализ книги продвигается? – Ты весь день сегодня кашляешь, – сказал Скотт. – Мне слышно из моей комнаты. – Серьезно? – Да. Тут не так далеко. Вообще-то я разговор не о том вел. Того, что кашляю, я не замечал. – Извини. Аллергия. – Это не из-за нее. Я обернулся, ловя его взгляд: – Что? – Ты ведь курил, разве нет? – Нет, – говорю. – Ты лжешь. Я знаю, что ты курил. – Скотт, я… – начал я и осекся. – Окей, курил. Сегодня парочку выкурил. Сожалею. – Сын отрешенно кивнул. Это было похуже его обычной тактики – ударяться в крик. – Правда, сожалею. – Так брось. – Не так-то это легко, если честно. – Я ожидал, что сын пустится повторять свое весьма потрепанное соображение о том, как невероятно просто перестать совать себе в рот всякую горящую гадость, но он вместо этого шмыгнул носом. – Мне не нравится этот запах. – Что за запах? Скотт указал на Слона: – От этой штуки. – Мне он тоже не нравится. – Пахнет так, будто он умирает. – Я не знал, что сказать на это. – Тебе нужно от него избавиться, – произнес сын. Уже пробовал, подумал я. Это труднее, чем ты думаешь. Неожиданно Скотт подошел и обнял меня. – Я люблю тебя, – сказал он очень тихо, крепко обхватив руками мои плечи, зарывшись лицом мне в шею. После ужина, когда Скотт был у себя наверху и по спирали снисходил ко сну, я сказал Карен, что хочу пройтись и, может, загляну к соседу, выясню, как у него дела идут. – Мило с твоей стороны, – заметила она. – Жду тебя в постели. Я задержался у себя в кабинете, сунул кое-что в левый и правый карманы брюк и вышел из дому. – Верны своему слову, – приветственно произнес Джерри, когда я зашагал по его дорожке. Он сидел на террасе, в сторонке на столике выстроилась небольшая шеренга пустой посуды. – С «Янтарным», боюсь, я уже покончил. «Якорь» подойдет? – Вполне и в охотку. Мы сели и какое-то время беседовали. Я неспешно вытянул один стакан, согласно кивнул на второй. Джерри к тому времени осушал, должно быть, шестой, если не седьмой. – Так как же вышло, что у вас детей не было? Он пожал плечами: – Дарлин их никогда не хотела. Кумекаю, нагляделась на тот кабак, что ее родители устроили, решила, что не желает в таком участвовать. – Не слишком радостное детство? – Скорее, хрень полная. А потом еще и отец от них ушел. Дарлин так ему этого и не простила, хотя сам я, повстречавшись несколько раз с ее мамашей, вполне его понимаю. Семья вроде этой, на мой прикид, это всегда дальний прицел на то, что она сумеет заклинить семейную жизнь навсегда. Все это я уже слышал. Просто нужно было услышать это еще раз. – Мне кажется, тяжело, когда кто-то из родителей тебя бросает. От такого длинная тень ложится. – Так оно и есть. Еще пива? – Еще стаканчик, может быть. Когда была откупорена очередная бутылка, я залез в карман и вытащил свои сигареты. Если вы курильщик, то знаете: под пиво они идут расчудесно. – Не возражаете? Джерри тряхнул головой. Когда я положил пачку на стол, то заметил, как метнулся к ней его взгляд. Мы еще поговорили о том о сем. Выпив пива наполовину, я закурил еще сигарету. На этот раз было совершенно ясно, что Джерри с пачки глаз не сводит. – Не смею вам предлагать, – сказал я. Он продержался до следующей бутылки пива. К тому времени нам уже море было по колено, и это предрешило исход дела. Пару часов спустя (теперь уже порядком пьяный) я наконец поднялся. – Я вправду лучше пойду. Джерри сонно улыбнулся мне, попыхивая пятой, если не шестой сигаретой. – Рад, что вы заскочили, Мэтт. Полная веселуха. – Мы и еще разок повторим вскорости. – Я протянул руку к пачке сигарет, но увидел, какими глазами он смотрел на нее. – А пес с ними, оставьте себе. – Точно? – У меня дома еще есть. – Зашибись! Джерри с трудом поднялся на ноги, мы пожали друг другу руки, по-мужски хлопнули друг друга по плечу, и я пошел прочь по его дорожке. Дойдя до конца и уже обойдя небольшую часть ограды, что вела к моему владению, я оглянулся. Джерри сидел на крыльце в кресле, задрав ноги, и выглядел так, будто он в этом мире король. В одной руке только что открытая бутылка, в другой – сигарета. Я уже прежде пытался отделаться от пачки, выбросив ее в мусорный бак, отрекаясь от всей этой пагубы, и заявлял, что покончил с нею. Не получилось. Легко можно пойти и купить еще. Нельзя просто прервать круговорот, любой круговорот. Отец становится мертвецом, сын становится отцом. Дорожка тянется дальше. А вот чего никак нельзя позволить себе по отношению к ребенку, это уйти, особенно коридорами, что пропахли дезинфекцией. Я остановился и достал эту штуку из другого кармана. Шахматная фигура, вновь обернутая в клочок бумаги и вновь перетянутая скотчем, опять лежала в конверте. Я взял фломастер и написал в углу конверта: «АДРЕСАТ УБЫЛ». Положил его в свой почтовый ящик, потом пошел по дорожке к нашему дому. Джерри разглядел меня сквозь ветви деревьев и поднял руку, весело желая спокойной ночи. Кончик его сигареты краснел в темноте. Я махнул рукой в ответ. – Ваш черед, – тихо произнес я. – Сожалею. На следующее утро конверт исчез. Я больше не курю. Джоанн Харрис Джоанн Харрис – в списке самых популярных писателей, у нее пятнадцать романов, три поваренные книги, два сборника рассказов, два коротких мюзикла и повесть «Доктор Кто». Ей присужден ряд литературных премий, в том числе такие крупные, как «Орандж» и «Уайтбред», а в 2014 году Королева вручила ей Орден Британской империи. Невзирая на этот тонкий налет изысканности, она истово ведет свой блог в Твиттере на @joannechocolat, постоянно играет в джаз-оркестре (который был создан, когда его участники еще ходили в школу) и мечтает оказаться высаженной на Затерянном острове. Джоанн Харрис В память Представьте себе склад в Белфасте. Больше пяти сотен миль полок от пола до потолка. Завешенные красным воздухоочистители, пластиковые короба, сортировочные столы, а еще ящики и контейнеры, заполненные чем-то скоропортящимся или одноразовым. Это и есть Национальный центр возврата почты Соединенного Королевства; иными словами – канцелярия неприкаянных писем. Это здесь Ее Величество сбывает с рук Королевскую почту. Письма, что пропутешествовали по всему миру и не нашли места назначения. Бандероли, вернувшиеся только для того, чтобы выяснилось: их отправители уже переехали или умерли. Письма, отправленные в несуществующие места, несуществующим людям или почившим в бозе. В таких случаях Ее Величество милостиво позволяет нам вскрыть эту почту: поискать сокрытых лиц, отделить золото от пустого мусора. Я – ОКО. Ответственный за качество обслуживания. Я здесь уже тридцать лет и, позвольте вам сказать, нагляделся всякого. Двести миллионов единиц почтовых отправлений в год – чуть больше, чуть меньше – проходят через мои руки. Письма с мольбами, смертными угрозами, фотографиями потерянных любимых, сувенирами, невскрытыми рождественскими открытками, недоставленными рукописями. Тут где-то в районе тринадцатой стойки лежит забытый Пикассо плюс вполне достаточно драгоценностей, чтобы проводить в последний путь умершую инфанту. А они все прибывают и прибывают, каждый день: недоставленные письма, письма без обратного адреса; бандероли и посылка с оторванными наклейками, противозаконными надписями; почта, от которой отказались адресаты, или посланная на поросшие травой заброшенные участки земли, или в старые, покинутые людьми здания. Есть письма, адресованные Богу, хотя и ни разу Им не востребованные. Множество писем, адресованных Санта-Клаусу, или Супермену, или Человеку-Росомахе. Я порой думаю, это сколько же ребятишек сидят-дожидаются, когда их герои откликнутся на призыв, пока однажды не поймут, что никто не спешит к ним на помощь. Или какое множество любящих, в отчаянии зажав в руке пузырек с ядом или кинжал, напрасно прождали ответа своих любимых. Так много мечтаний закончили свой путь здесь. Такое множество трагедий. Записки в бутылках, посланные по морям только затем, чтобы волною их выплеснуло сюда, к подножию бумажного утеса. Хуже всего порезы о бумагу. У меня их десятки в день. Я пробовал даже некоторое время носить перчатки, но это не выглядело правильным почему-то. Эти письма уже так много претерпели. Они заслуживают, чтобы их касалась человеческая рука. Они заслуживают, чтобы их прочли, и поняли, и признали, прежде чем мы их сожжем. Соболезнования в черной рамке, слезливые признания в любви, послушные письма из школ-интернатов, последние слова с поля сражения. У меня такое чувство, словно своим прочтением писем я каким-то образом придаю им покоя, этим чужакам, чьи слова одолели такую даль, но так и не достигли цели. То, что делаю я, намного больше просто каталогизации почты. Я – тот, кто размещает ее, тот, кто осуществляет последние обряды. Я бальзамирую воспоминания, я хранитель последнего слова. Первыми я вскрываю, читаю и раскладываю письма, содержащие ценности. Чеки и наличные мы, если можем, возвращаем. Иногда, вскрыв конверт, можно найти адрес. Вещи средней ценности – одежду, брелоки, игрушки, книги – держим в течение шести месяцев, потом утилизируем. Часы, драгоценности, произведения искусства стараемся подержать подольше. От скоропортящегося избавляемся сразу же. Торты ко дню рождения, живая наживка, садовые растения, продовольственные товары, а однажды и коробочка с мягкими, бледными мотыльками; они, сонные, в обертке из банановых листьев и рисовой бумаги, старыми пыльными пленками проскальзывали у меня меж пальцев, возвращались к жизни на свежем, прохладном воздухе и взлетали к лампам верхнего света, где оставались, пока не умирали, падая один за другим на пол, образуя на нем коричневатые соцветия. Кто, скажите на милость, посылает мотыльков по почте? Что они должны означать? Иногда я все еще нахожу на земле их крылышки, похожие на небольшие клочки бумаги. Опавшие крылышки замысловато украшают узоры иероглифов цвета чая. Стоит сложить их один к одному и посмотреть с большой высоты; наверное, из них можно было бы сложить какое-нибудь сообщение. Я стараюсь не слишком утруждать себя мыслями о сообщениях, какие мог бы передать, если б только знал, куда их отправить. Когда мысли такие не оставляют – ночей не сплю. Обязанность непомерная. Я никогда-никогда не шлю писем самому себе. Возможно, это как-то связано с работой. Здесь я читаю столько любовных писем, столько посланий, порожденных ненавистью. Не хочу предавать свои мысли бумажной странице: это риск, что кто-то чужой прочтет их. Может, и по этой причине тоже я никогда не был женат. Может, знаю тот мир слишком хорошо, чтобы осмеливаться быть его частью. Но вот на прошлой неделе что-то стряслось. Я разбирался с порцией недоставленной почты. Письма до того долго скакали туда-сюда потертыми теннисными мячиками, что пропадал весь кураж. Я уже собирался перерыв устроить, когда почему-то одно письмо в куче привлекло мое внимание. Адрес был написан от руки выцветшими синими чернилами. Кэри Лоеве, Манор Оукс-Роуд, 89, Шеффилд, Южный Йоркшир, С2 Имя и адрес были перечеркнуты. На обороте теми же выцветшими чернилами было написано имя отправителя: Лизель Блау, Севингтон-Драйв, 29, Дидсбери, Манчестер, М20 А позже кто-то приписал: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ НЕ ПРОЖИВАЕТ». И стоял почтовый штемпель Скарборо. На штампе дата: 1 июня 1971 г. Иногда такое случается. Не так это странно. Письмо теряется при пересылке. Возможно, завалилось в щель между досками пола или забилось в лоток сортировочной машины. Вины здесь ничьей нет. Такое даже не очень-то и необычно. Однако в тот раз что-то было не так. Письмо было адресовано мне. Конечно же, совпадение. Да, когда-то мы жили в Англии. Сменили много разных адресов. В конце концов, среди такого обилия фамилий я обречен был однажды увидеть и свою. Тем не менее меня будто холодом обдало. Вроде как увидел свое имя на могильной плите. Я вскрыл конверт осторожно, стараясь не повредить его, и заглянул внутрь. Он был пуст. Нет, не совсем: там лежал маленький прямоугольник красного пластика с металлическими полосками на конце. Карта памяти. И фотография двух детишек на пляже. Маленькая девочка лет пяти-шести с косичками и в желтом платье. И мальчик примерно того же возраста, в плавках, несет пластиковое ведерко. Челка у мальчика длинновата, и он щурится – не от солнца, а потому, что ему нужны очки. Я узнал это сразу, как знал, что воздух там пахнет солью и свежей рыбой, а небо там отливающей серебром голубизны, все усыпанное чешуйками облачков. Все это я знал, потому что мальчиком был я. Я был мальчиком на фотографии. Поначалу я опешил. В голове загудело, как в улье с пчелами. Откуда взялось это воспоминание? И как могла карточка со мной, еще ребенком, попасть в конверт, датированный 1971 годом, вместе с техническим приспособлением, которое не появится на свет еще десятка три лет? Я огляделся. Повсюду камеры наблюдения, чтобы обеспечить сохранность любой ценности, которая может быть обнаружена в неприкаянной почте. Только мне-то известно, где эти камеры. Известно мне и как их провести. Сунул вскрытый конверт, карту памяти и фотографию в карман комбинезона. Затем отправился на обеденный перерыв, хотя больше голода не чувствовал. Закончил смену. Пошел домой. Еще раз глянул на фотографию. Потом сел за компьютер, держа карту памяти в руке, гадая про себя, не схожу ли я с ума. Я украл почту из сортировочной. Меня уволить могли бы за такое. Моя работа обязывает к доверию, а я всем этим рискнул – чего ради? Фотография детей лежала на клавиатуре. Ничем не примечательная обычная картинка: пляж, каких повсюду полно. Дети играют у кромки воды, не глядя в объектив. Тень на переднем плане, возможно, фотографа. Я убеждал себя, что это не я. Этот маленький мальчик мог быть кем угодно. Пяти-шестилетний мальчишка с темными волосами, щурящийся на солнце. Но имя-то на конверте мое. Мое лицо на фотографии. И пусть я слышал шум океана, чуял запах подгорающего жира, пусть меня припекало солнце и я видел отливающую серебром голубизну неба, почему я совсем не помню маленькую девочку на пляже, а то и вовсе того, что был на этом пляже? Карта памяти была дешевенькой, без маркировки и фирменного знака. В ней мог и вирус оказаться или программа какая-нибудь вредоносная, которая загрузит в мой ноутбук незаконное порно. Выбросить бы ее надо было, подумал я. А то покоя-разума лишишься. И все же побороть себя не сумел. Мне непременно надо было посмотреть, что на той карте. Что бы там ни было, а загрузка заняла какое-то время. Я ожидал, глядя на фотографию. Она была по качеству не очень хорошая, с этой тенью на переднем плане. Вы-то думали, что уж фотограф-то такое заметит. А они вместо этого взяли и обрамили картинку, так что половина ее в тени оказалась, а дети выглядели так, словно уже запоздало попали в верхнюю половину карточки. Где был этот пляж? Кто была эта девочка? Неужели маленький мальчик – это и в самом деле я? У меня так мало моих детских фото. Но та, что стояла на каминной полке в старом доме моей матери, изображала маленького мальчика с челкой и в очках. Конечно же, та фотография сгинула при пожаре. Но я ее помню до того хорошо, что мог бы поклясться: лицо то же самое. Бедная мама. Нелегко это было – поднимать детей одной. Особенно в Белфасте, в разгар всех тех волнений. Не то чтобы пожар был намеренным, конечно же – всего лишь глупый случай, что может произойти с кем угодно. Только он оставил меня один на один с враждебной страной: английский мальчик с немецкой фамилией и без гроша за душой на жизнь. Пошел работать почтальоном, а тридцать лет спустя – вот он я, в канцелярии неприкаянных писем, делаю то, что делаю. Как бы оно ни называлось. Ноутбук издал мелодичный звоночек, сообщая, что загрузка завершена. Я глянул, что она мне дала. Фотки, с полдюжины фоток. Никакой порнографии, и то благодать. Всего лишь кучка любительских снимков. Черно-белое фото моей мамы. На ней пальто с меховым воротником, волосы распущены. Она выглядит молодой, может, лет двадцать пять, красивой и невероятно стройной. Следующее фото: дверь под облезлым названием «вид на закат – частный отель». Он мог бы быть едва ли не где угодно. И все же я знал: не где угодно. На двери номер. 87. Я знал это. Так же, как знал, что дверь была зеленой, хотя на фото и казалась черной, а порожки выложены желтой плиткой, что пахло вроде как капустой и, что еще хуже, частенько было сыро и холодно. Откуда я узнал это? Как мог я узнать? Мотылек влетел в круг настольной лампы. Я проверил окно: оно было закрыто. А вот опять она, моя мама, в желтом непромокаемом плаще и цветастом платье. После того как мы переехали в Белфаст, она поправилась; на этом фото, подловившем ее в нежданный момент, она почти располневшая, ест сэндвич прямо в толпе. Может, это свадьба? Гулянье? Яркая мамина одежда наталкивает на такую мысль. А лицо ее все в морщинах, мрачное. Для женщины, так много евшей, она, похоже, никогда не испытывала от этого удовольствия. А потом я припомнил Оранжевый марш: ленты и марширующие отряды, полицейские кордоны, мужчина на белой лошади. У меня затряслись руки. Холодно стало. Пахло сигаретным дымом и рыбой. Я ненавидел сэндвичи с тунцом. А только их мама и взяла с собой. «Когда же мы домой пойдем?» – спросил я. Она строго покачала головой: «Когда я скажу». А когда она принялась перебивать и кричать на Оранжистов в их котелках, я почувствовал, как все у меня внутри опало и ссохлось от ее голоса, ломкого от выпивки, хрипло орущего надо мной. И когда стоявшие вокруг нее стали смеяться, потом злиться и кричать: «А ну заткнись, шлюха пьяная», – а то и похуже, мне захотелось умереть… Нет, не совсем так. Мне захотелось, чтобы она умерла. Еще один мотылек присоединился к первому на абажуре лампы. Абажур был голубым, кто-то, помнится, говорил мне, что этот цвет особенно привлекает насекомых. Еще один мотыль, потемнее, залетел под абажур. Он произвел поразительный глухой бухающий звук: мягкий и в то же время до странности зловещий. Я всегда не любил мотыльков. Даже бабочки, если к ним присмотреться, безобразны, невзирая на их великолепные крылышки. Платье моей мамы на снимке было белым с большими пятнами оранжевого и пурпурно-розового. Безобразно. Как бабочка. «Какая разница между бабочкой и мотыльком?» – спросил я. Она объяснила: «Мотыльки являются ночью. Они являются ночью и жрут твою одежду». Потом я всегда боялся, что мотыльки явятся и сожрут мою одежду. Зачем им это понадобится, я не понимал. Но они всегда пугали меня своими толстыми мохнатыми тельцами, своими пропыленными трепыхающимися крылышками. Потому-то я и не открываю окна на ночь. И все же им как-то удается проникать, принося с собой такие воспоминания. Я опять вернулся к ноутбуку и увидел, что появилась еще одна фотография. Еще одна черно-белая фотография, на которой изображен я и маленькая девочка, стоявшие на краю пирса в Скарборо и смотревшие на море. На этот раз я был в очках. Лицо маленькой девочки было повернуто в сторону. Кто она? Я столько всего знал, а вот имени ее – нет. Знал, что были мы в Скарборо, знал, что было нам по шесть лет. Знал, что мать моя в отеле занимается взрослым делом. Взрослое дело часто требовало от моей матери встреч со странными мужчинами. Порой требовало еще и выпивок: в маленькой комнатке, где мы спали, зачастую пахло водкой. Там еще стоял проигрыватель, лежала небольшая стопка пластинок. Одна из них ввергала маму в слезы. Она называлась «Мадам Баттерфляй», опять бабочка… Ну вот. Еще один мотылек. Махнув рукой, я смел его, пробиравшегося сквозь пыльный воздух в сторону от абажура, на котором уже, сгрудившись, ползали с дюжину других. Коричневые мотыли, белые мотыли, мотыли, похожие на обрывки газет. Откуда, черт возьми, они взялись? Что пытались мне сообщить? «Мотыльки являются ночью, – ответил замогильный голос моей матери. – Мотыльки являются ночью, – все говорила она. – Мотыльки являются…» В Скарборо мы жили в ее номере отеля. Иногда в дверь стучали. Моя мать всякий раз не обращала на стук внимания. Днем, если погода была хорошей, я уходил играть на пляж. У меня было желтое ведерко и лопатка. Иногда я брал с собой бутерброды. Мать убеждала меня ни в коем случае не уходить за пирс, но я любил выходить на пешеходную дорожку, играя в приключение. Стоило снять очки, и я видел Америку, вздымавшуюся из моря, как замок в облаках. Еще один мотыль. Мне слышно их, трепыхающихся внутри абажура лампы. Я вытащил вилку из розетки в стене, но экран ноутбука светился до того призывно, что они понемногу двинулись на свет: поползли по ковру, взобрались на край стола, один устроился на экране, распластав мягкие ворсистые крылышки, как отрез бархата. Я пошел на кухню проверить окна. Оставил там включенным верхний свет, чтоб мотыльки на него отвлекались. Воздух уже кишел мотыльками: равномерно кто-то из них проходился, как кисточкой, по моему лицу, расписывая его в их цвета. «Мотыльки являются ночью, – говорила она. – Мотыльки являются…» Мне припомнилась пуховка для пудры, то, как мать садилась на окно, делая себе макияж, глядясь в крохотное карманное зеркальце. Мне ее макияж не нравился. Я воспринимал его каким-то маслянистым и обсыпанным, вроде сахарной пудры на пончике. А еще духи были, какими она пыталась отбить запах водки и дыма, их аромат был сладостным, опасным, как горящая веревка и Ночь костров[6 - Ночь Гая Фокса, известная также как Ночь костров, – традиционное британское празднование провала Порохового заговора, когда группа католиков-заговорщиков в ночь на 5 ноября 1605 года попыталась взорвать парламент Великобритании во время тронной речи протестантского короля Якова I. Гай Фокс пытался поджечь в подвале Вестминстерского дворца бочки с порохом. Заговор не удался, Гай был арестован и отвезен в Тауэр, позже казнен.В Великобритании в эту ночь жгут фейерверки и костры, на которых сжигают чучело Гая Фокса. А накануне дети выпрашивают монетки «для отличного парня Гая», чтобы накупить петард.]. Вот так. Мотыльки улетят прочь, а позже я их спрысну чем-нибудь ядовитым. Закрываю дверь кухни и жду, пока они не опадут соцветиями. Вернулся к ноутбуку, смел с экрана дюжину мотылей и увидел самого себя и маленькую девочку: стоим на тротуаре, держась за руки. Еще одно черно-белое фото, лица наши повернуты в стороны, и все же я знаю, что на ней бледно-розовое платье в серую полоску, что в моих сандалиях полно песка и что мы уже решили убежать. Может, в Америку, а может быть, просто останемся на пирсе, питаясь мороженым, леденцами на палочке и рыбой с жареной картошкой, завернутой в газету. Почему нам хотелось убежать? Теперь уж и не совсем помню. Моя мать была в отеле с одним из своих деловых партнеров: мужчиной в костюме и с красивым лицом, он звал ее не тем именем, какое она носила. Лизель Блау. Оно вот оно, прямо на конверте. Как мог я позабыть это? Оно прямо у меня под носом. И звучало оно знакомо – даже тогда, хотя я и не знал почему. Конечно же, это еще и немецкое имя, пусть мы больше и не говорили по-немецки. К тому времени даже Ома Лоеве сошлась до яркого пятнышка в памяти, вроде точки на экране арендованного телевизора, когда выключишь изображение. Ома. Давным-давно я уже и помнить ее перестал. Я совсем забыл немецкий, конечно же (утратил его много лет назад вместе с большинством своих воспоминаний), но теперь я почти слышу ее голос и песни, какие она мне пела. Еще один мотыль уселся на экран. Тени от него загородили маленькую девочку. Фотография была снята с передержкой, мы с нею были высвечены и обрисованы с балансирующей на контрасте четкостью. Я смахнул мотыля: от него по всему экрану остался словно пудры мазок. А потом я оказался там: с Лизель Блау, с Омой, с тем днем у моря, с криками чаек, запахом брызг, ощущением камешков под подошвами и отливающей серебром голубизной неба. И Иззи. Там была Иззи. Так ее звали. Моя маленькая подружка с волосами, собранными в хвостик, и в полосатом платье. Иззи Лоеве, которую Ома привезла из Германии повидаться со мной, проделала, разыскивая нас, путь через море, из города в город. Мы играли вместе больше трех недель, пока мама занималась со своими бизнесменами, и Ома наблюдала за нами с деревянного помоста, держа на коленях вязанье, а в пластиковом пакете бутерброды – немецкие сосиски с черным хлебом, Schwarzbrot. Мотыльки опять полетели. Я слышал их крылышки. Кухонная дверь, должно быть, опять открылась. В свечении голубой полоски в воздухе нарастал мотыльковый поток. Трубка была старенькая, часто мигала, и их тельца трепыхались, летя на свет с бездумной, жуткой настырностью, жужжа и обжигая на свету крылья, и кучками тряпья падали на пол. Я снова обернулся к экрану ноутбука, а там было небо, та самая отливавшая серебром голубизна, что висела над нами все лето, как драная занавеска, и Ома, по-прежнему сидевшая на ступеньках частного отеля, дожидаясь, пока мама заметит. Она звала меня Карлином. Таким было мое имя. Кэри – это американское. Моей матери нравились американские имена. Ей казалось, что они современны, изысканны. Она сменила Лизель на Лайзу, когда мы переехали. Теперь мы были Гэйл и Кэри Лоеве. Фамилию она произносила как «Лоув», хотя на самом деле это было что-то вроде «Лёва». Только мама не желала этого помнить. Чем меньше оставалось в нас немецкого, тем лучше. Если, случалось, у меня вырывалось что-то (слово, имя, история какая), она, бывало, очень сердилась. Иногда даже кричала. И так я скоро научился быть англичанином, как позже выучился быть ирландцем. В общем-то какая разница? Имена на конвертах, пересланных из десятков разных адресов. Снимки на карте памяти – почтовые открытки из далекого прошлого. Иззи вообще не говорила по-английски. Это было нормально: я понимал. Хотя мама и перестала говорить по-немецки, я все еще знал немало слов. А мы с Иззи умели понимать друг друга, даже не выговаривая ничего вслух. Знаю, звучит безумно. Только когда вы юны, все возможно. У Иззи были голубые глаза, как и у меня, хотя она могла разглядеть весь белый свет до конца. И волосы у нее были темными, как у меня, и, когда улыбалась, она была прелестна. Лучшие идеи всегда принадлежали ей. Она всегда верховодила в наших играх. Иззи была сообразительна, она никогда не плакала, когда большие дети прыгали на наши песчаные замки. Вместо этого она укладывала камни в башни, втыкала палки по сторонам рва, и, когда большие дети приходили снова, они сбивали, ранили себе ноги, хромая, ковыляли прочь и никогда больше не возвращались. Так вот, в то лето, пока мама была в отеле, мы с Иззи вместе играли на пляже. Играли мы в любителей приключений, разглядывая мир с самого конца пирса. Мы отыскивали морские звезды, кусочки черного янтаря и прятали пиратские сокровища. А потом наступил день, когда объявился бизнесмен с красивым лицом, заговорил с мамой по-немецки и обращался к ней по имени, которое уже исчезло. Мы слышали не много, однако крик выдал нам, что дело, должно быть, пошло не так. Ома дала нам по пирожному из своей коробочки для бутербродов и сказала, что все обойдется: это взрослые дела. Но потом мужчина с красивым лицом бегом примчался на пляж, гортанно выкрикивая по-немецки: – Wo is Karlin? Wo ist mein Sohn?[7 - Где Карлин? Где мой сын? (нем.)] Тогда-то мы и поняли, что все это была ловушка. Понимаете, Ома вызвала моего отца. Мужчину, от которого моя мать давно, еще в Германии, сбежала, забрав с собой маленького сына. Мама сама рассказала мне эту историю – годы спустя, когда я вырос, – как пришлось ей делать выбор между двумя своими малыми детьми и как она выбрала того из двойняшек, мальчика, что был слабее и больше всего нуждался в ней, а Изабеллу оставила на попечении бабушки с отцовской стороны. К тому времени я уже много лет жил в Белфасте. Совершенно забыл и Ому, и Иззи, и тот день у моря в Скарборо. Да что там, я даже забыл, что у меня была сестра-двойняшка, пока мама о ней не заговорила, ведь мама была пьяной; а когда она пьянела, то, случалось, правда срывалась у нее с языка. «Они являются ночью», – говаривала она. Мотыльки, а иногда и воспоминания. Воспоминания о нашей старой жизни и о сестре, оставленной мною там. Иззи Блау, с которой мы провели счастливейшее лето в моей жизни и которая умерла, когда Ома согласилась позволить своему сыну (после года лечения, обучения умению контролировать свои эмоции и раскаяния) взять без присмотра с собой дочь на денек на побережье. Ей было шесть лет. Мама не знала, что вызвало в нем такую ярость. «Ярость в нем всегда жила, – сказала она. – Потому-то я и сбежала». На этот раз ярость его выбрала особый объект для сосредоточения. Наверное, моя сестра пыталась отбиться. Она была крепче меня. Как бы то ни было, он попытался сделать вид, будто произошел несчастный случай: мол, кто другой совершил злодейство, – только никто ему не поверил. Имя Конрада Блау запестрело в новостях. Моя мать вернула себе девичью фамилию. И я рос с яростью в душе, сам не зная почему, пока мать не объяснила мне: «Ты так похож на него, – говаривала она. – Всегда был». Такое пугает. Мать, должно быть, заметила выражение моего лица, поскольку отвернулась, закурила сигарету и выговорила: «Не будь таким, Кэри». А я спросил: «Почему же ты сестру оставила? Когда знала, какой он?» Она беспомощно повела плечами. Годы потворства своим слабостям сделали ее жирной: если я ударял ее, то от ударов бледная ее плоть рябью исходила. Помнится, как-то я ударил ребром своей лопатки по тельцу медузы (у него был тот же оттенок бледности), мертвому и беспомощному на песке. «Я сделала это ради тебя, Кэри, – сказала она. – Иззи была сильной. Она бы не выросла похожей на него». «Иззи не выросла совсем». Мать принялась плакать, как я и знал, потянулась к стоявшей сбоку бутылке. А после этого случился пожар (риск его всегда есть там, где курят в постели) – и я остался один в этом мире. В восемнадцать лет. И некуда было податься, кроме места, где все вернется – под конец. На экране появилось последнее фото, более современное по виду, чем остальные: будто вчера снятое. Группа людей, поднявших взгляды, у некоторых в руках цифровые фотоаппараты. На лицах у людей тени озабоченности, а за их спинами можно разглядеть палисадник Национального центра возврата почты, отраженный в дьявольском свете… Экран ноутбука сплошь покрылся мотылями. Я попробовал смести их в сторону рукой. От их черноватых крыльев на экране остался след, скрывший из виду лицо моей матери. И все же это была она, уже постаревшая, волосы ее из соломенно-золотистых сделались белыми и были стянуты в старушечий хвостик. Больше чем через тридцать лет после своей смерти она, похудевшая в сравнении с тем, что мне помнилось, смотрела (с фотоаппаратом в руке) с места, где произошло несчастье. Это было неделю назад. А что теперь? Мотыльки – мотыльки повсюду. Трепыханье их крылышек походит на звук пламени в окне. Всю эту неделю я не был на работе. Знал, что и там окажутся мотыльки: они усыпали лампы верхнего света, отбрасывая вниз гигантские тени. Едкая пыль на всем: на моей коже, на моей одежде, на моих вещах. Их пухлые и мохнатые тельца свисают с потолка роскошными гирляндами, от них исходит звук – выпас овец в поле белого шума. «Мотыльки являются ночью», – говорила она. В этом случае их голод не утолить одним только моим гардеробом. Они ползут мне в уши, в волосы, они лезут из ящиков и чемоданов. Я уже пробовал бежать. Но мотылькам всегда удавалось меня догнать. Даже в этом пансионе мотыльки уже повсюду: слетаются в стаи с теми воспоминаниями, которые смеют являться только ночью. Я считал себя в безопасности в почтовом помещении. Там было тихо и спокойно. Там я укладывал неприкаянных на покой, подальше от призрака моей матери. Однако матери, как мотыльки, являются ночью, а теперь моя мать повсюду. В моей постели, в моей одежде, в моей голове: поедом ест меня изнутри. Вообразите себе склад в Белфасте. Вообразите канцелярию неприкаянных писем. Мили и мили воспоминаний, надежно упрятанных в конверты. Континенты бумаг, ожидающие, что их откроют. И во всех них эти самые мотыльки: зажатые между страниц, мучимые голодом, что гложет пуще мести. Вскройте меня после этого – и внутри меня не окажется ничего, кроме праха, праха и крылышек миллиона мотыльков, миллиона пропавших воспоминаний. Вообразите, что ко всему этому поднесена спичка в темноте, в полночь. Вообразите, что набираете код на дверном замке, заходите через боковую дверь. Вообразите тишину этого места, как в усыпальнице. Мою мать, стоящую там, всю в пыли и бархате. «Мотыльки являются ночью», – говорит она. Только ночь бесконечна. Когда я чиркаю спичкой, она клубящимся облаком устремляется ко мне. Пытаюсь повернуться и бежать, но мотыльки нисходят на меня. И когда мы летим к пламени, она держит меня в нежных своих объятьях и шепчет: «Милый мой. Мама здесь». Элисон Мур Художественная проза малых форм Элисон Мур вошла в различные антологии, включая «Избранные лучшие рассказы Британии», «Лучшие британские ужасы» и «Призрачная книга рассказов-ужасов». Подборка из ее дебютного сборника «Довоенный дом» и другие рассказы передавалась по Би-би-си на «Радио 4 Экстра», а заглавный рассказ удостоен литературной премии для молодых писателей. Ее первый роман, The Lighthouse («Маяк»), вышел в 2012 году и вошел в шорт-лист премии Букера и национальных книжных премий, удостоившись премии Маккиттерика за первый изданный роман. Второй роман, He Wants («Он желает»), был издан в 2014 году. Оба романа (и «Маяк», и «Он желает») были признаны Книгами года журналом «Обсервер». Третий ее роман, Death and the Seaside («Смерть и берег морской»), вышел в свет в августе 2016 года. www.alison-moore.com (http://www.alison-moore.com). Элисон Мур Заграница «Прошлое – это страна за границей».     Л. П. Хартли «Посредник»[8 - Лесли Поулз Хартли (1895–1972) – английский писатель, автор нескольких сборников рассказов и романов, по самому известному из которых, «Посредник», снят фильм (2015); признанный мастер жанра «историй с привидениями».] Карла знала Лукаса, когда они были еще детьми. Лукас хотел стать изобретателем, делать такие штуки, чтоб с кнопками (нажимать) и рычагами (тянуть), машины, шипящие электричеством. Они были все еще очень молоды, когда общение прервалось. Она частенько думала о нем годы спустя, и всякий раз он виделся ей мастерящим что-то в саду под навесом, или проводящим какой-то опыт в лаборатории, или стоящим у черной доски, сплошь покрытой чем-то невозможно математическим, хотя сам Лукас в ее воображении всегда оставался мальчиком, вмерзшим во времени с самых 1940-х годов. Любой насвистывающий или хрустящий пальцами вызывал у нее мысли о Лукасе, так же как и игрушечные пистолеты и салюты, когда холодный воздух полнился запахом серы. Он все еще, полагала она, живет в Германии, тогда как она переехала в Лондон со своей мамой-англичанкой. Как-то летом (она еще подростком была) Карла послала ему открытку, но так и не получила ответа. Ныне она могла бы ввести «Лукас Бирхлер» в интернет-поисковик – и пусть бы тот разыскивал его для нее, но в те времена ничего такого не было. К тому времени, когда в конторе, где она работала, на смену пишущим машинкам пришли компьютеры, она уже готовилась к пенсии. Карле перевалило за семьдесят, когда она опять увидела Лукаса в фойе испанской гостиницы. Она отдыхала там и заметила, как прибыл пожилой мужчина в мягкой фетровой шляпе, опиравшийся при ходьбе на палку. Несмотря на его возраст, стоило мужчине поставить чемодан и хрустнуть пальцами, как Карла уверилась, что это он, еще до того, как услышала фамилию, которую тот назвал регистраторше, – «Бирхлер». За ужином Карла рассказывала Лукасу о своей жизни в Лондоне, своей карьере секретаря и о своем покойном муже, а Лукас поведал Карле о своей работе физика, о проделанном исследовании, статьях, какие опубликовал в научных журналах. – Я так и знала! – воскликнула она. – Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть изобретательская мастерская! И он сказал, что она у него есть. – Я помню все-все, что тебе хотелось изобрести, – призналась она. – Ты хотел создать робота, который делал бы за тебя домашние задания. Лукас засмеялся, согласно кивая. – У тебя были планы построить всякие разные машины. – Кое в чем я преуспел, – сказал он. – Да, – кивнула она. – Боже мой, так и кажется, что ты для себя очень и очень постарался. Нам еще стольким нужно поделиться друг с другом. Ты сколько намерен пробыть здесь? – Две недели, – сказал Лукас. – Мне рекомендовано не утруждать себя. – Так и делай. – Карла похлопала его по руке. Лукас казался ей одним из тех людей, у которых никак не получается отдых, даже если забираются в такую даль, как этот пляж: голова его, считала она, все равно окажется там, в лаборатории или изобретательской мастерской. Они поговорили о своем родном городе. Выяснилось, что Лукас со своей матерью уехали оттуда вскоре после отъезда Карлы и ее матери. Тогда уже отцы обоих пропали неизвестно куда. – Среди вещей моей матери, после ее смерти, я нашла любопытные старые фотографии. Их было штук шесть, черно-белые хранились в конверте с надписью «Люцерна, 1941». На одной, по ее словам, изображены какие-то мужчины возле гостиницы «Шлюссель». На другой – мужчины и машины, собравшиеся на горной дороге, а на обороте этой карточки кто-то написал: «ТАМ, ГДЕ ЭТО БЫЛО РЕШЕНО». – Я так полагаю, эти фотографии сделал мой отец, и подумала, что одним из мужчин мог бы быть твой отец, только я не настолько хорошо его помнила, чтобы убедиться в этом. А сейчас, увидев тебя, поклясться готова, что один из тех мужчин был либо твоим отцом, либо твоим дедом. Есть на фото один мужчина – его видно уходящим от гостиницы «Шлюссель» и среди сборища на горной дороге, – вылитый ты, вплоть до мягкой шляпы и палки для ходьбы. – Правда? – оживился Лукас. – Это очень интересно. – Фотографии у меня дома, в Лондоне, – сказала Карла. – Могу прислать тебе копии, когда вернусь, но мне бы очень хотелось посмотреть их вместе с тобой. Ты бываешь в Англии? Лукас ответил, что планов оказаться в Англии в обозримом будущем у него нет. – Ничего, – сказала Карла. – Я тебе их по почте пришлю. В тот поздний вечер Лукас зашел к Кларе в номер. Сидя на краешке ее кровати в кругу света от прикроватной лампы, он расспрашивал ее про фотографии. Она разглядывала их много раз и могла поведать о самых разных подробностях, вроде того, что около гостиницы и на горной дороге моросил дождь: мужчины были в пальто и держали большие черные зонты; а на одном снимке был прибывающий паром с названием «Рига», на часах паромного причала можно было разобрать время, на стене – табличку с названием улицы, Лёвенграбен, а еще номер на одном из «жучков-фольксвагенов» на горной дороге. Когда Карла рассказала ему все, что помнила, Лукас пожелал ей спокойной ночи и вернулся к себе в номер. Утром Карла позвонила дочери, объяснила ей, где найти те самые фотографии, и попросила выслать их на адрес гостиницы, чтобы они с Лукасом смогли посмотреть их вместе. Пересылка должна была занять всего несколько дней. Карла разыскивала Лукаса за завтраком, чтобы сообщить ему, но того за столиками не было, в тот день он вообще ей нигде на глаза не попадался, как и на следующий. Когда фотографии пришли (найденные и отправленные без задержки, с запиской в конверте: «Они были именно там, где ты и сказала»), Карла обнаружила, что Лукас уехал. Его багаж, как она выяснила в бюро регистрации, был отправлен в гостиницу «Шлюссель» в Люцерне. Карла попросила регистраторшу найти номер той гостиницы и позвонить туда. Поначалу добраться до Лукаса не удалось: вероятно, он еще не прибыл, – но спустя несколько часов ей позвонили из гостиницы «Шлюссель» и соединили с Лукасом. Карла набросилась на него: – Ты что там делаешь? – Я в Интернет заглянул, – прозвучало в ответ, – и увидел, что гостиница все еще на том же месте. В «Советнике путешественника» она на хорошем счету. В трубке Карла расслышала какую-то возню вокруг него. – Что там такое? – спросила она. – Это мой багаж доставляют, – объяснил он. – Я сюда только что вселился. По пути я заехал домой забрать кое-что. Багажа у меня довольно много, среди вещей есть и несколько нескладных. – Так вот, я только что получила те фотографии. Попросила дочь переслать их сюда. Ты собираешься вернуться? – Не совсем уверен, – ответил Лукас. – Так, а в Люцерне надолго задержишься? – Неопределенно. Лукас был раздражен. Карла положила трубку и взглянула на пакет с фотографиями, который держала в руке. Она пошлет их ему. У себя в номере она воспользовалась гостиничными почтовыми принадлежностями, указала на конверте адрес Лукаса в гостинице «Шлюссель» и вложила пакет с фотографиями. На почте она побывала до обеда. Не дождавшись отклика от Лукаса, сама позвонила в «Шлюссель», где ей сказали, что м-р Бирхлер из гостиницы выбыл. – Выбыл? – переспросила она. – Куда выбыл? – Точно не знаю, – ответила регистраторша, – но он предупредил, что вы можете позвонить. Сама я не видела, как он уезжал, но он уехал, хотя и оставил в номере многое из своих вещей. Среди оставленного оказались несколько предметов какого-то громоздкого оборудования и несколько книг: «Немцы против Гитлера: Заговор Штауффенберга»[9 - Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг (1907–1944) – полковник вермахта, один из основных участников группы военных заговорщиков, спланировавших и осуществивших покушение на Гитлера 20 июля 1944 года.], «Сопротивление внутри Третьего рейха» и «Заговоры с целью убить Гитлера: Свидетельство Фабиана фон Шлабрендорфа». Сейчас это хранится в гостиничной камере забытых вещей. – И вы даже не представляете, куда он отправился? – спросила Карла. – Думаю, куда-то очень далеко отсюда, – сказала регистраторша. – По-моему, куда-то в место, знакомое ему, еще когда он маленьким был. – Значит, наверное, в Германию, – предположила Карла. – Его возвращение ожидается? – Вообще-то сказать не могу, – ответила регистраторша. – Только вечно держать его вещи в камере мы не будем. Карла спросила про фотографии: прибыли ли они вовремя, чтобы м-р Бирхлер увидел их, но служащая гостиницы не могла с уверенностью сказать, что получил, а чего не получал м-р Бирхлер до отъезда. Карла оставила ей свои данные для связи, в том числе и в ее собственном отеле в Испании, чтобы Лукас при случае мог отыскать ее и чтобы она рано или поздно могла бы вернуть себе фотографии. На самом деле этот пакет в гостиницу «Шлюссель» доставлен не был, он все еще был в пути. Когда же он прибыл, регистраторша, видя, что Лукас Бирхлер среди постояльцев не значится, еще до того, как припомнила фамилию, написала на конверте «Unbekannt!» и «NACHSENDEN», а потом, вспомнив, прибавила: «INS AUSLAND VERZOGEN»[10 - «Не значится!», «ПЕРЕНАПРАВЛЕНО», «УБЫЛ ЗА ГРАНИЦУ» (нем.).]. Она вернула конверт на почту, чтобы его переслали в испанский отель, адрес которого был отпечатан на лицевой стороне. Карла тем временем находилась на борту аэроплана, которому предстояло доставить ее обратно в Лондон. Больше она вестей от Лукаса не получала, зато была очень довольна, что после стольких лет встретилась с ним и получила возможность кое-что о нем узнать. Ее настолько приятно позабавило, что у Лукаса и в самом деле есть изобретательская мастерская для создания тех машин, о каких он говорил все время: всякая всячина, от домашней прислуги-робота до той, которую он всегда называл своей большой затеей, – машины, способной перемещаться во времени. Когда-то он только о том и говорил. Карла еще тогда заметила, что если бы могла вернуться в прошлое, то хотела бы оказаться Джин Харлоу, целующей Кларка Гейбла[11 - Американские кинозвезды первой величины 1930–1940-х годов.], на что Лукас ответил, что перемещение так не действует. Самого его в то время интересовало, можно ли вернуться назад во времени и изменить прошлое. А если нет, говорил он, по крайней мере, можно постичь что-то, побывав там. Карла, пристегивая себя к самолетному креслу, припомнила, как слышала чье-то утверждение по радио, что большинство людей, имей они возможность перемещаться в прошлое, вознамерились бы отправиться туда, чтобы убить Гитлера. В сознании ее всплыла картинка: Лукас в мягкой фетровой шляпе, с палкой для ходьбы в руке уходит из гостиницы «Шлюссель», выглядя точь-в-точь как мужчина на той фотографии. Подумала, увидит ли она Лукаса еще когда-нибудь, и вдруг догадалась, что больше никогда. Кристофер Фаулер Кристофер Фаулер – автор более сорока романов и сборников рассказов, в том числе и «Брайант и Мэй», повествующих о приключениях двух сыщиков золотого века в современном Лондоне. В 2015 году он удостоен премии «Кинжал в библиотеке», присуждаемой Ассоциацией авторов криминальных романов. Недавно вышли его роман ужасов The Sand Men («Песочный человек») и Bryant & May: Strange Tide («Брайант и Мэй: Странный поток»). Среди других его творений – видеоигры, комиксы и пьесы. Он ведет еженедельную колонку в воскресных выпусках «Индепендент», а живет на Кингз-Кросс в Лондоне или в Барселоне. «Когда я писал в «Песочном человеке» о владельцах футуристического курорта, пытающихся внести порядок в мир хаоса, мне никак не удавалось всецело предаться апокалиптическому настрою, так что, получив письмо от Конрада, я увидел в нем ту возможность мирового краха, которой доискивался… То есть письмо едва не оказалось невостребованным, поскольку я позабыл, что шлет его Конрад, и скинул в кучу ненужной почты, которой скопилось на целый мусорный бак в рост человека. Мне пришлось залезть туда после того, как я осознал, от кого это письмо. Вот так, как и в рассказе, мой упорядоченный мир стал местом хаоса». Кристофер Фаулер Грядущие чудеса Вся жизнь Роя Брука проходила на заседаниях и совещаниях. В ожидании очередного он сидел на семнадцатом этаже гостиницы «Атлантика» в зале заседаний Совета и подрагивал от навеваемого кондиционером холода. Вместе с ним за ореховым столом заседаний было пять старших инженеров, сжимавших в ладонях остывшие кружки с логотипом кофе «Старбакс». Собрали их, чтобы определить, отчего строительство гостиницы не завершено в положенный срок. «Скайп» помог установить телемост с главами консорциума в Гуанчжоу. – Взглянем на проблему в перспективе, – произнес Макивой, инженер из Лестера, с мягкими чертами лица, чей усыпляющий тон понуждал добираться до любого неотложного решения ползком. – За последние три месяца у нас случилось тысяча триста неполадок. Главным образом обрывы сети, отключения, короткие замыкания и перегоревшие трансформаторы. Наш допуск на ошибку установлен на уровне четырехсот в месяц. Я пытаюсь объяснить невыполнение плана и не в силах придумать ничего лучше, чем то, что мы имеем дело с негативным человеческим фактором. – Проблема электрическая – чисто и просто, – возразил Джим Дэйвенпорт, один из самых старших инженеров гостиницы. – Барахлит что-то крупное. А значит, это или главная подстанция, что вряд ли, или неверно проложенная проводка ниже уровня земли. Худшей новости Джим поведать никак не мог: мраморное основание пола (стоимостью почти в миллион фунтов) было положено на всю электропроводку и цепи оптико-волокнистых кабелей, которые были захоронены в глубине, исходя из предположения, что никому не понадобится касаться их по меньшей мере лет десять! Разгорелся спор: обмен (обстрел) доводами шел больше часа. Рой говорил редко, но когда говорил, слушали его все. – Штат вы увеличивать не намерены и запуск не отложите, так что необходимо подтянуться, а стало быть, ввести более длительные рабочие смены. Вы как считаете, мы такое потянем? Макивой взглянул на расчеты на своем планшете: – Это прямо сыграет на руку профсоюзам. Наконец было решено сделать еще перерыв на кофе. Рой, у которого вся спина задубенела от холода, нагоняемого системой воздухообмена, поднялся и подошел к широченному окну, выходящему на площадку. Он думал об открытии курорта, назначенном на завтрашний вечер, о том, сколько им удастся укрыть от глаз общественности. Работу с не очень крупными косметическими элементами, вроде наружного освещения и зеленых насаждений, можно завершить в несколько часов перед открытием, пусть даже объектам покрупнее придется подождать. Инновационные методы помывки стен требовали привязки зданий по карте, озеленителям понадобится уведомление о переброске по воздуху полностью зрелых фиговых пальм на подготовленные места с автоконтролем влажности. И все же он по-прежнему представлял себе, как приблизительно все это можно состыковать. Будут новые всплески паники и сорванные сроки, но вполне можно ожидать, что все встанет на свои места через неделю после запуска, при условии, что больше не будет никаких отключений. – Слышь, Рой, – окликнул Дэйвенпорт от двери. Мертвенно-бледный цвет посеревшего лица делал его ходячим воплощением напряженки со сроками. – Ребята провели опрессовку секции трубопровода с толщиной стенки на три миллиметра больше, чем в трубах, что мы проложили, – сообщил он, – все выходные дни прессовали – и ничего, ни на волос ни единой трещины. Неполадки, видно, в чем-то другом. – Полагаешь, дело вообще не в трубах? – спросил Рой. – Тогда как сточные воды добрались до выпуска канализационного коллектора? – Проверки показали, что стоки не были очищены, так? Это значит, они не проходили через предварительные и вторичные очистители, баки аэрации или осушители. Так что неполадка где-то на более раннем этапе, еще даже до того, как начала работать система удаления отходов. Единственная связка там – это сепаратор между стоком и внутренними водотоками. Система управления канализационной сетью «Атлантики» была призвана стать одной из самых успешных в мире и предусматривала восемь раздельных ступеней очистки, в том числе питаемые солнечными батареями микрофильтрацию и аэробную обработку, в ходе которых бактерии и простейшие поглощали биоразлагаемые материалы. В конечном счете предстояло ультрафиолетовое обесцвечивание для разрушения органических загрязняющих веществ и уничтожения микробов. Это означало, что гостиница будет способна осуществлять рециркуляцию уже использованной воды практически без потерь, при том, что проживающие о том и не догадывались бы. Модель, которой стали бы следовать все курорты. Когда продаешь людям мечту, думал Рой, им ни к чему знать, как эта мечта действует. – У тебя есть время заглянуть на очистные? – спросил Рой. Дэйвенпорт, казалось, заколебался. – Ты же знаешь, Рой, я нынче в основном занимаюсь противопожарными системами. У меня к тем установкам даже допуска нет. – Дэйвенпорт по специальности был инженером-проектировщиком, но посчитал эти обязанности непосильными для себя. – Мне может нагореть просто за то, что я оказался там. – Об этом я не подумал. Да, мог бы сам сообразить. Рой проводил взглядом Дэйвенпорта, припустившего по служебному проходу, потом по пожарной лестнице спустился в подвал в пункт управления и, открыв стальную дверь, вышел в насквозь промерзший первый подземный этаж здания. Радж Джаяраман сидел в одиночестве в полумраке, держа в левой руке тако, свернутую в трубочку лепешку с начинкой, и выстукивал пальцами правой руки что-то на клавиатуре. Заплетенные в косичку волосы свисали у него за спинку кресла и заканчивались гроздью разноцветных деревянных бусин. – Привет, Рой. Тащи себе стул, если сумеешь его найти. Добро пожаловать на подвергшийся сокращению объект. – А где все? – Их распустили. – Грузный молодой эколог, получивший в университете Бангкока специальность по управлению экологическими ресурсами, ныне занимался тем, что целый день пялился на компьютерные мониторы, отслеживая прохождение гостиничных отходов. – Ты разминулся с парой наших друзей из Гуанчжоу. Они притащили с собой команду по резервам производительности и пришли к выводу, что у нас излишки штатов. – Так, и кто остался? – Один лишь я, браток. – Безумие какое-то. А чем ты занимаешься, когда смена кончается? – За дело берется программа. Она вламывается, даже когда я пописать ухожу. Дошли до той точки, что теперь я здесь совсем не нужен. Не считая ситуаций вроде этой, подумал про себя Рой. – У тебя нет никаких неполадок с сепаратором? Мы все никак не сообразим, почему неочищенные сточные воды попадают в океан. Малышне завтра придется плавать среди множества дохлых рыб. – Ты мне рассказываешь! – хмыкнул Радж. – Я провел диагностику каждого квадратного сантиметра этой штуки и ничего не обнаружил. По-честному, это неправда. Вот что я нашел. – Он выбрался из своего плетеного кресла и потряс в воздухе пластиковым пакетиком. – По-твоему, это что? На стол лег небольшой щербатый бежевый предмет в форме неправильной сферы, пористый, как комок затвердевшей пены кофе латте. – Магматическая порода, – сказал Рой. – Остывшая лава. Вот только местность эта не вулканическая. Понятия не имею, чем еще это могло бы быть. Может, старый метеорит? Тут они по всему побережью набросаны. – В этом, может, и закавыка. – Никоим образом это не способно пробиться через систему фильтрации и создать трещины в трубе. Радж положил на стол тако, вытер пальцы и ладонь о футболку: – Верно, если только это не было органикой, чем-то гибким и живым. Потрогай. Рой ткнул указательным пальцем, рассчитывая упереться в твердую поверхность камня. Ноготь его вошел внутрь по самую надкожицу. Инженер торопливо убрал руку. – Что за дрянь? – Твоя догадка моей под стать. От этой штуки несет аммиаком, но, может, просто пропиталась. Эта – не одна. Они тут повсюду, сразу же под системой труб «Атлантики». Когда топографы их впервые подобрали, я подумал, что попросту гравий вижу. Потом я взял картинку пошире и обнаружил миллионы таких штук. Говорю как есть: миллионы. – Прежде их там быть не могло. – И я о том же. – И что они творят? – Не знаю. Ничего. Если они способны двигаться, то я этого не заметил. Мне только то и известно, что они влажные на ощупь, воняют и, если убрать их с земли, через несколько часов твердеют. Я послал образец Лиз Пибоди в Исследовательский Центр морской биологии и экологии Плимутского университета, но никакого ответа до сих пор не получил. – Только не говори мне, что ты Королевской почтой воспользовался. – Понимаю, что я кретин. Поздно было. – Тут всякой техники на два миллиарда евро, а ты прибег к услугам почты времен королевы Виктории! – А что еще мне было делать? Эта штука должна была физически попасть в Центр. Лиз – единственный специалист, кого я знаю, способный сказать нам, природный это объект или сотворенный человеком. – Что значит сотворенный человеком? – Я подумал об утечке какого-нибудь побочного продукта. – Ты, надеюсь, команде из Гуанчжоу ничего об этом не говорил? – Нет, браток. Хочу продержаться в своем кресле как можно дольше. – Тебе попадались трещины в трубах? – Нет, я ж тебе говорил, мое дело сидеть вот тут, перед экранами – и ничего больше. Если б это было чем-то простеньким, вроде залипшего клапана, это бы уже тут было замечено. – Радж ткнул пальцем в монитор. – Тогда поток сам собою перенаправился бы. Но этого не было, так что, должно быть, произошло два сбоя. – Ты это о чем? – Какой-то физический огрех с одной из сточных труб и одновременно сбой, не позволивший зафиксировать это в диагностике. – Такого как бы быть не может, так? – Если только что-то не так с программой и мы этого не замечаем, так что, когда неполадка на самом деле случается, мы ее не видим. Из-за той самой штуки. – Ты хочешь сказать, нечто в духе этих идиотских Куотермассовых[12 - Профессор Куотермасс – герой телесериала и приключенческого фильма «Враг из космоса», причисленного к наиболее значимым фильмам ужасов 1950–1980-х годов.] скальных обломков из космоса, которые способны проникнуть внутрь сквозь трещину в волос толщиной и одновременно блокировать электронные выводы данных? Иисусе, Радж, не вернуться ли нам в реальный мир? Вся система может полететь, а ты этого и не заметишь. Ты в управлении с кем-нибудь говорил об этом? – Обещают поручить кому-то проследить за этим, только пока никаких признаков действия. Мне странным казалось, что ничего – совсем-совсем ничего – не указало на сбой, но это за пределами моей сферы. Роя, считавшего, что гостиница прежде всего управляется сложной сетью дублирующих друг друга компьютерных программ, всегда удивляло, как мало у них под рукой технических специалистов. Вера компании в технику была трогательной, однако, по его мнению, едва ли заслуженной. – Если чужеродное тело попадет в канализационный стояк (а такое случается, когда температура подводит, потому как эта штука начинает отвердевать, если та падает всего на несколько градусов), то оно должно бы появиться вот тут, но вчера… – Радж осекся, вдруг сообразив, что разговаривает с сотрудником из другого департамента. – Я не собираюсь ни о чем болтать, Радж. Сказанное остается в этой комнате, окей? Я так полагаю, мимо твоего внимания не прошло, что до запуска остается меньше двадцати четырех часов. Тебе непременно надо сейчас же позвонить Элизабет и получить прогноз, если исходить из того, что посылку она получила. – Я пробовал звонить, но нарывался на автоответчик… тем временем я следил за регуляторами в первичных осадочных емкостях. Если одна из них выйдет из строя, весь курорт окажется по колено в дерьме. Дело в том, что сюда сигнал об этом не попадет. Если возникают неурядицы, они остаются невидимыми. Экраны показывают, что все чисто и нормально. Так вот, я допустил намеренный сбой, который смог бы засечь. – Он указал на соответствующий монитор. – И ничего. Странно, это уже вовсе из ряда вон. Рой вглядывался в диаграммное изображение трубопроводов и проводки, представленное в трехмерной матрице синих, зеленых и желтых кривых, но не видел того, что видел Радж. – Здесь нет совсем ничего необычного? – Будь мне позволено, – сказал Радж, – я бы предположил, что той штуке удалось заморозить программу и переписать ее, только не могу понять – как. Вот дрянь-камень! – Хорошо-хорошо, попробуем рассмотреть это логически. – Рой медленно выдохнул, давя ладонями на грудь и начал сначала: – За три года, пока строился этот гостиничный комплекс, никто не сталкивался с чем-либо геологически необычным. – Не сталкивался, в том-то и дело, – кивнул Радж. – Не думаю, чтоб эти штуки тогда были. – Тогда откуда же, черт побери, они взялись? – Радж нерешительно вытянул указательный палец к потолку, потом опустил его, направляя к земле. – Отлично, значит, у нас ком лавы с биоэлектрической чувствительностью роет себе нору под самой большой курортной гостиницей, когда-либо открывавшейся в нашей стране. Отличное время выбрал, отдаю ему должное. – Он с сомнением глянул на пористый камешек. – Попрошу кого-нибудь спуститься и взглянуть – негласно. Так никто в беду не попадет. Только… в самом деле? Я говорю, это в самом деле? Если, черт возьми, ты шутки дикие со мной шутишь и выяснится, что эта штука – сушеный гриб из твоей пиццы, тебе не жить. – Я не шучу, Рой, и твою помощь ценю. Только оказывай ее побыстрей, потому как я не могу сказать, что там происходит. А по виду – все путем. Рой оставил Раджа созерцать застывший экран: одинокая фигура несшего ответственность за сортировку отходов крупнейшего курортного объекта в стране и за самую смертельную их потенциальную опасность. Красные хризантемы уже начинали поникать от жары раннего вечера. Главная сцена «Атлантики» была украшена шестьюдесятью тысячами этих цветов, вывезенных из Амстердама и уложенных лондонским флористом в громадную ступенчатую пирамиду. Распылители ледяной воды опрыскивали сидящих гостей каждые двадцать секунд. За выступлением министра культуры последовало несколько таинственных фраз на английском, заученных по пути председателем правления, м-ром Лау. Представитель шейха в делах по развитию бизнеса говорил о ближневосточных финансах, прокладывающих путь экотуризму, а глава российской Международной финансовой группы по развитию передовых технологий подчеркнул эпохальную значимость момента для архитектуры компьютерного проектирования. Российская делегация встретила эти слова (как к тому призывал инструктаж) бурными аплодисментами. Пресса, представлявшая крупнейшие мировые издания и каналы, с нетерпением ожидала начала представления. За кулисами томились ожиданием ведущие вечера, две увядающие голливудские звезды, которых заманили на мероприятие обещанием поддержки лелеемых ими благотворительных фондов в пользу домашних животных. Порядок следования выступлений не утверждался до самого последнего дня, пока уровень рисков для безопасности в связи с открытием не был официально подтвержден и доведен до сведения шефов пиар-служб, управлявших передвижением своих звезд. Проявившие малодушие актеры и певцы, отказавшиеся было от участия, как говорят, в драку вступали за место в программе. Рой дождаться не мог, пока вся шумиха закончится. Томясь ожиданием вместе с другими инженерами и архитекторами в одном из многочисленных залов для неформальных деловых встреч, он заставлял себя не думать о том, что могло бы пойти вразнос прямо под поверхностью курорта. Геолог быстренько объявился и взял подписку о неразглашении. Если магматическая частица некогда была живой, то ныне таковой не является, успев отвердеть на воздухе с контролируемой температурой. Радж предпочел в зал не подниматься. Кто-то другой неприметно скользнул на его свободное место. Организационная структура не терпела никаких пустот. Арабская певица вышла на середину сцены в серебристом сияющем платье и хиджабе и только-только принялась изображать губами начало своего самого популярного хита, как погас свет. Поначалу Рой подумал, что отключение связано с намерением ярче обозначить сцену, однако, оглядевшись, он понял, что во тьму погрузился весь курорт. Толпы народа хранили молчание, ожидая чего-то необычайного, фейерверка или компьютеризированного танца фонтанных струй, однако секунды утекали за секундами, и постепенно становилось все жарче и тише. Распылители воды больше не работали. Кто-то тронул Роя за плечо. – Рой, пойдем со мной. – Что случилось? – Нам лучше поговорить там, где нас не услышат. – Радж Джаяраман пошел впереди по временному служебному проходу, соединенному с крылом гостиницы. – Электричество вырубилось во всем, мать его, комплексе. То есть именно повсюду. Ты понимаешь, что это значит? Последствия Рой осознал сразу же. У разных секторов в пределах курорта имелись собственные генераторы на случай выхода из строя основной сети электроснабжения, а значит, невозможно было лишиться света в двух местах одновременно. Соединяло их только одно: все использовали одну и ту же компьютерную операционную систему (ОС). Сеть все равно латалась после того, как были обнаружены некоторые огрехи безопасности, и обновление версии завершилось всего несколько часов назад. – Такое ощущение, что ОС подверглась атаке и энергоснабжение было убито из точки внутри курорта, – сказал Радж. – Во Второй блок кто-нибудь отправился? – спросил Рой. Вспомогательные информационно-технологические ресурсы «Атлантики» управлялись из защищенного блока, находившегося в отдалении возле прибрежного шоссе. – Бригада едет туда прямо сейчас, только, по-моему, ничего они не найдут. Неполадка тут. – Радж завел Роя в помещение операционного пункта с одними лишь голыми бетонными стенами и закрыл дверь. – Тут не только электричество вырубило, – сказал он, – все коммунальные службы курорта полетели. – Как такое возможно? Я считал, что система полностью надежна. – Выяснить, как такое произошло, будет время попозже. А прямо сейчас у нас серьезная беда намечается. Внутри гостиницы, на средней обзорной, находятся две сотни ВИП-гостей. Свет там пока еще горит, потому как на крыше есть генератор на случай ЧП. – Я и не думал, что они ту обзорную для кого-то откроют, – сказал Рой. – Там до сих пор некоторые окна не застеклены. А обогрев и слив, должно быть, вообще дерьмово прилажены. – В последнюю минуту число приглашенных возросло. Больше их девать было некуда. – Радж указал на пустые экраны внутренней сети. – Двери атриума герметично закрыты, кондиционирование воздуха отключено. – Кондеи никогда не рассчитывались на выключение, только сведение мощности к самому низкому значению, – заметил Рой. – Ты же знаешь, окна первого этажа открыть невозможно. Все оставшиеся там лишатся воздуха. – Гостиничный атриум герметично изолирован во избежание проникновения холодного воздуха. Все этажи изолировались один от другого, за исключением каскада служебных шлюзовых. – Сколько у них еще времени? – Могу сказать только грубо-приблизительно. Чрезвычайные службы вызваны? – Мистер Лау вовсю жаждет избежать нарушений общественного порядка. Тут у него все директора из Гуанчжоу, ему нельзя терять перед ними лицо. – Он не то что лицо, голову потеряет, когда эти люди станут задыхаться. Тебе надо сейчас же вызвать пожарных. Совсем необязательно им обо всем рассказывать. – Ты же знаешь, я не могу делать этого без разрешения мистера Лау. – Так позвони ему, Радж. – Должно быть что-то, чем ты можешь помочь. – С Раджа пот катил градом. – Я никому другому не доверю разбираться с этой хренью. – Давай я схожу туда, – предложил Рой. – Если ОС полетела, я смогу сделать то же, что и любой другой: попытаться проломиться в двери. – Согласен, только тебе надо проделать это без… – Безо всякой суеты? Не знаю, Радж. Кому-то придется держать толпу в неведении, чтоб ничего не заподозрили. Сюда приехала дорогущая пиар-команда, сидят там, указаний ждут, что делать. Он вызвал Дэйвенпорта. – Что мы можем сказать? – спросил Дэйвенпорт, когда Рой закончил объяснять происходящее. – Посади их за подготовку оповещения. Возьми кого-нибудь из американцев, у них всегда выходит весомее. Не пытайтесь подать это легко, но и не говорите им больше того, что знать нужно. Есть свечи: пусть каждый выступающий выносит на сцену по две свечи, пусть представление продолжается без микрофонов. Изобразите это как заранее задуманный запасной вариант. – У нас не получится. Вся эта штука заранее записана. Они не могут петь. – Иисусе, должны же они хоть что-то уметь – на кой черт их тогда наняли? У вас там полно народу стоит в темноте, и они в любую минуту способны задергаться. Рой вышел из пункта и направился к «Атлантике». Ему были видны темные фигуры, двигавшиеся за дымчатыми стеклами верхних гостиничных окон, но не было никакого способа добраться до них. Он снова позвонил Дэйвенпорту. – Кого мы знаем из тех, кто в обзорной? Мне нужен список мобильных телефонов. Двери первого этажа открыть снаружи можно, однако резервная система рассчитана на контактные карточки, их надо было перегрузить, а экраны по-прежнему отображали месиво помех. Инженер по имени Дарролл Джоунз работал внутри единственного остававшегося на месте информационно-технологического пункта. Рой позвонил ему. – Дарролл, почему не отвечает программа перераспределения генераторов? Это просто сбой или перезагрузка? – Он ждал, пока Дэйвенпорт свяжется со служащими, оказавшимися запертыми в здании, и мучился от невозможности что-либо предпринять. – Атаке подверглась не какая-то единичная часть курортных протоколов доступа, – пояснил инженер-компьютерщик, коренастый валлиец. – А вся система целиком. – Такого быть не может, так? Там, должно быть, сотни независимых компонентов. – Он понимал: потребуется небольшая армия, чтобы вывести из строя базовый процессор, причем вооруженная всеми верными кодами. Одна-единственная ошибка в любом месте – и поднимется тревога. – Проделать такое кому-то одному было бы не по силам, – отозвался Джоунз. – Тут действует очень большая группа, располагающая массой инсайдерской информации. Непременно. Только это бессмыслица какая-то. Информация куда как надежно защищена, чтобы кто-то со стороны до нее добрался. Слова «большая группа» отозвались в сознании. Рой подумал об «Атлантике», возведенной на основе из камня, который как-то вовсе и не камень и способен разжижаться, превращаться во что-то иное, постоянно испуская электрические пульсации. – Сколько у них там воздуха сейчас? – Рой поднял взгляд на темные окна. – Мне понадобилось бы высчитать кубический объем здания, но… – Прикиньте примерно. – При таком множестве народа внутри, возможно, часа на два. Жара дело усугубит. Роя отыскал один из старших инженеров. – Послушайте, Рой, там недоделка со стеклом в районе регистрации первого этажа. Пару ночей назад обрушилось одно из уплотнений, и мы заменили его временно пластиковой смолой. Метра три шириной. – Есть связь хоть с одним блоком управления зданием? – Там неподалеку погрузчик и быстроходные тракторы. – Найдете кого-нибудь, кто мог бы подогнать тот, что тяжелее всех? Желтый стальной трактор пробирался сквозь шарахающиеся толпы людей. Световые обозначения выходов не работали, некоторые зрители принялись отыскивать, как уйти с площадок. Теперь повсюду зыбью перекатывались взволнованные голоса. – Пойдемте со мной, – сказал Рой инженеру, запрыгивая в кабину трактора, и включил фары на дальний свет. – Заменяющую смолу увидеть можно? – Нет, у нее тот цвет, что и у обычных уплотнителей. – Тогда вы мне нужны – покажете, где она. Стеклянные скосы пространного фойе «Атлантики» вырывались из тьмы лучами фар. Люди расступались, озадаченные появлением трактора. – Вон там, – сказал инженер, – справа от вас. Рой сумел разглядеть тоненькую серую полоску, соединяющую панели. Он перевел трактор на повышенную скорость и газанул. – Вы попросту собираетесь таранить стекло? – обеспокоенно поинтересовался инженер. – Только раздвинуть панели подальше, чтоб дать доступ воздуху. Еще несколько минут, и тут других бед не оберешься, если быстро не восстановится здешняя сеть. Оба подпрыгнули, когда трактор рванул вперед, вламываясь в соединение. Пластиковая полоска слегка поддалась, но не желала рваться. Рой сдал трактор назад и повторил попытку. Он чувствовал у себя за спиной выжидательно перемещавшуюся толпу. На этот раз трактор выбил уплотнитель. Рой глянул вверх и увидел, как одна из стеклянных панелей вышла из обрамления. Он развернул трактор и погнал его назад, а стекло упало и взорвалось вокруг него на миллион искристых осколков, осыпавшись хрустальным дождем. Зрители у него за спиной теперь взволновались, готовясь удрать прочь: животные, почуявшие, что их ведут на скотобойню. Раздались крики. Сотни экранчиков мобильных телефонов ходуном заходили в темноте, словно в руках у публики на каком-нибудь рок-концерте. Рой вернул трактор на безопасную стоянку, где столкнулся с Раджем. – Придется прямо сейчас весь парк эвакуировать, – предупредил Радж. – Нам этого не сделать. Не сможем открыть ворота. – Значит, нужно отыскать способ. Что, если перейти на ручное управление? – Твоя догадка моей под стать, – пожал плечами Рой. – Аквариум не разнесет? В громадном, вознесшемся на три этажа загоне – акулы и скаты; тысячи тропических рыбок метались вдоль задней стены обзорной площадки. – Стекло выдержит. Оно в фут[13 - 30,48 сантиметра.] толщиной. Зато затворы ванны спецификациям не отвечают. Они вылетят первыми, и объем воды в этой штуке увеличится… без действующих ограничителей просто начнет нарастать давление воды. Уже сейчас оно, очевидно, выше нормы. А в садиках… – С ними-то что? – Там двести семьдесят тысяч притопленных водометов, готовых забить струями в любой момент. – А город не может отрубить водоснабжение? – Системы управления независимыми водопроводами находятся в подвале. Нам не хотелось идти на риск ошибочного действия человека, так что управляются они и координируются системой… – …Которая накрылась. Ты хочешь мне сказать, что других предохранительных устройств у нас нет? – А зачем они нам понадобились бы? Система… – Только не говори, Радж, что она до дьявола надежна, окей? – Причинить ей ущерб можно только из множества мест, а нам известно, что такой уровень координации невозможен без правильных кодов, причем все они должны быть введены одновременно. Мы никогда не допускали массового отключения. Дэйвенпорт перегнулся через ограждение временно сооруженной платформы для прессы и остановил проходившего рядом Роя. – У нас бригада инженеров решает, что с воротами делать, – сообщил он. – Никто не может выйти. Только что шейх звонил, спрашивал, когда восстановят энергоснабжение. Очень сокрушался. – Вам придется вручную избавляться от барьеров в проходах. Дэйвенпорт редко выдавал, какие чувства им владеют, но сейчас весь его облик говорил: он в ужасе. – И как это будет выглядеть? – воскликнул он. – Здесь повсюду камеры снимают. У журналистов собственный переносной генератор. Все вживую идет в эфир. – А я не знаю, как бы оно выглядело – сотни затоптанных до смерти людей в темноте? Взгляни на них! Сейчас они просто ошарашены, но не так много нужно, чтобы началась давка. Энергоснабжение не налаживается. Выключите генератор журналистов. Потом спускайте бригаду сюда и делайте это дедовским способом: срезайте служебные барьеры циркулярными пилами, чем угодно, работающем на дизтопливе. Желающие покинуть курортную зону попытаются проделать это в спешке. Если что-то еще ввергнет их в панику, вам придется быстро срезать ограждения по периметру. – Нам нельзя этого делать! – Выбора у нас – никакого. – Но пресса… – Делай что необходимо, а подчищать будем позже. Бей по крупным целям. После будет полно времени побеспокоиться о том, что весь мир думает. Меланхолические черты лица Дэйвенпорта выражали одно – поражение. Он понимал: каким бы ни был исход, его карьере конец. Внизу под ними во мраке колобродила толпа, ожидая распоряжений, которых так и не дождалась. Рой оглянулся, всматриваясь в затемненную гостиницу, в толпу фотографов, пресс-агентов и журналистов, которые валом валили подальше от разлетевшейся стены и сшибались с толпами зрителей на трибунах. Он был преисполнен ощущения, будто упустил очевидное. «Без них тут никак не обошлось, – говорил он самому себе. – Допустим, эти штуки на самом деле вырубили все здесь целиком. Выбор времени точен, как атака террористов. Они, похоже, думать способны. Это просто офигительно нелепо. Как они передвигаются, перекатываются по пешеходным дорожкам, будто пучки волос или перекати-поле?» Рой оглядел затемненную арену, ухоженные изумрудные полянки с точечками стульев и столиков, и зашагал к двери одного из служебных входов в гостиницу, где хорошенькая молодая женщина в синем платье до пят тщетно пыталась справиться с замком. – Вам помочь? – спросил он. Голова женщины поднялась, она обернулась на его голос и попала в полосу света. Когда же она открыла рот, Рой увидел, как торчавший в нем один из бежевых пористых кусочков лавы полностью перекрыл ей дыхательное горло. Женщина долго-долго не сводила с Роя глаз, потом снова обратилась к двери. Вдруг все обрело смысл: им для возврата к жизни требуется тепло и влага человеческих тканей. Именно так они и передвигаются. В человеческих носителях. Они перехватывают электрические импульсы мозга, подстрекают людей подбирать и заглатывать их: простая и действенная методика, используемая всеми паразитами. Когда молодой женщине удалось открыть служебный вход, он последовал за ней в здание. В женщине не замечалось агрессии, одно лишь упорное желание следовать по кем-то подсказываемому пути. Рой отвык подниматься по лестницам и остановился на шестом этаже отдышаться. Сердце рвалось из груди. Внизу под ним быстро размывалась линия раздела между спокойствием и паникой. Даже отсюда ему был слышен нараставший внизу крик. Открытого пространства над обзорной не было. Раньше по всем лестничным клеткам были расставлены охранники, но теперь все они ушли. Молодая женщина продолжала подниматься вверх уже без него. Рой решил, что она собирается обогнуть бетонный выступ смотровой площадки. Их было три, расположенных на разной высоте здания. Средний находился еще на семь этажей выше него. И он опять пошел за женщиной. Глянув вниз через стеклянную стену лестничной площадки, он увидел, что сцена опустела. В глубине ее стояли громадные экраны высокого разрешения – черные и мертвые. Движение толпы усиливалось по мере того, как задние ряды принялись ломиться вперед. Бригады охраны пытались направить людей к служебным выходам, однако гости инстинктивно стремились вернуться к электронным воротам, через которые входили. Рой почувствовал, как стеклянная плита задрожала от какого-то взрыва. Бегом добравшись до следующей лестничной клетки, он через окно глянул туда, куда были обращены лица всех. Первый из фонтанов и обширная концентрическая цепь трубопроводов, заключенная в бетонные барочные башенки искусственного озера, разлетелась на куски под нерегулируемым напором воды. Осколки камня дождем посыпались на тех, кто застрял в толпе сзади. Когда взорвался второй каскад водометов, пронзительные крики полетели из конца в конец, а огромная масса тел повалила вперед. Еще одна из спиральных башенок главного фонтана развернулась на своем основании и рухнула, упавшим тортом скользнув прямо в волнующуюся гущу гостей. Первая из газовых трубок, предназначенных для вспышек пламени в центре пульсирующих фонтанных струй, лопнула и вспыхнула огнем. Простейшие дисплеи были установлены по всему периметру парка и грозили вскоре взять курорт в кольцо огня. На первом этаже уже никто ничего не смог бы поделать. Охрана и так ушла оттуда поздно: чтобы начать рушить ограду. Рой мрачно продолжал подниматься к площадке, ноги у него тряслись и горели. Добравшись, он сумел пробраться внутрь через воздушный шлюз, соединявший кухни. Оказалось, что этот свободной планировки этаж покинут всеми. Походило на то, что люди отыскали путь отсюда вниз через другие служебные шлюзы. «Журналисты – народ инициативный, – подумал он, – это первым делом». И только возвратившись на лестницу, он увидел женщину в платье. Казалось, она лежала, чему-то смеясь. Потом он заметил, что нижняя челюсть у нее вырвана так, что порвались мышцы. Та штука пропала из ее горла, оставив за собой рваную красную дыру. Крови было очень мало. Большая часть ее уже запеклась. «Оно высасывает дающего обиталище досуха, – озадаченно подумал Рой. – Стало быть, оно должно быть все время в движении». У него не было продуманного плана, что делать дальше после прихода сюда. Терзало ощущение оторванности ото всего происходящего там, внизу. Никакого рационального объяснения этому не было. Скорее казалось невообразимым, сном каким-то, что есть нечто, способное на такое. Ему требовалось сосредоточиться на решении задач. Шла минута за минутой. Еще в десяти пролетах выше находилась небольшая площадка, не доступная прессе: незавершенные полы без стен. Отсюда можно было проследить за тем, насколько свободна остальная гостиница, различить сверху масштаб событий, а потом уйти, когда станет потише. Понадобилось время, чтобы добраться до верхней обзорной площадки, вознесенной на шестьдесят пять этажей над разворачивающимся ужасом. Ограждающие площадку стены еще только предстояло оснастить сменным стеклом, и ветер, стеная, сквозил через бетонную коробку, перекрывая завывания пожарных сирен далеко внизу. Въезд на курорт был забаррикадирован клином полицейских машин, чьи красно-синие проблесковые сигналы высвечивали толпу ломким светом в каком-то подобии ополченческой дискотеки. В городке поодаль курорта, там, где полагалось бы светить уличным фонарям, зияли полосы сплошной темноты. – Бред какой-то, а? – Обернувшись, Рой увидел прислонившегося к балюстраде площадки Джима Дэйвенпорта. У ног его лежал открытый ноутбук с каким-то подающим признаки жизни приложением. – Уж лучше сначала постичь самые изощренные технологии, – пояснил он. Говорил Джим так, словно рот у него был едой забит. Всякий раз, когда ряды зубов у него размыкались, Рой видел эту щербатую штуку, сидевшую глубоко в глотке. – Никогда не понимал этого старого представления. Знаешь, поначалу все виделось, будто у новых форм жизни, доберись они до нас, вид будет, как у пары деревенщин на грузовом пикапчике. Бессмыслица, верно? Начинаешь с самого верха, а остальное уже легче. – Джим перегнулся и сплюнул красным. – Странно, должно быть, вдруг осознать, что подходит конец. Дивиться впору, а зачем оно это все. – Мне одному, что ли? – Рой шагнул вперед. – Если все взлетит на воздух, то и тебе отсюда не выбраться. Что случилось, ты вытащил короткую палочку? – Мне незачем никуда выбираться, мой цикл на твой не похож. И каждый раз – не от меня зависит. Мы начали тут, но вскоре будем повсюду. Глобальный экономический крах. Они станут друг друга винить. Меньше всего мы хотим привлечь внимание к себе. Каждый тайком желает, чтоб случилось то, что мы делаем. – Джим нагнулся, сложил ноутбук, сунул его в рюкзак. – Я спекся. Хочешь пойти взглянуть на конец империи? Рой бросился на Дэйверпорта, вырывая у того из рук рюкзак. Извернувшись, он швырнул куда подальше мешок с ноутбуком. Тот вылетел через не заделанную оконную раму и пропал в ночи. – Не имеет значения, – произнес инженер, следя за падением рюкзака. – Я свою партию сыграл. Рой всем телом бросился на костлявую грудь Дэйвенпорта. Тот даже не попытался увернуться и был сбит с ног. Он упал на спину, заскользив по полированному мрамору пола и везя на себе Роя. Брыкаясь, стал напирать и, отыскивая опору резиновыми подошвами кроссовок, толкал их обоих все дальше к краю площадки. Рой ударил Дэйвенпорта в лицо, но у него вышел лишь удар вскользь. Ухватившись за обод стальной балюстрады, Дэйвенпорт бесстрастно пинал Роя в спину и ноги, подталкивая его поближе к краю. Внизу заорала толпа: оставшиеся газовые светильники рванули и воспламенились, громко хлопая от горелки к горелке и заливая сады пламенем. Рой нанес удар, перебивая противнику дыхание. Дэйвенпорт был сильнее, в считаные секунды он оказался на ногах и топтал ими припечатанного к полу Роя. Никто из них не уступал. Дэйвенпорт перекрыл Рою возвращение на этаж, держа его на ветренном краю платформы. Тот сбросил челюсть, и Рой увидел, как эта штука внутри подалась вперед, готовая, чтобы ее вплюнули в новое обиталище. Внизу сильный взрыв потряс курорт, большинство нижних окон разлетелись вдребезги. Стоявший на привязи плот со всем оборудованием для фейерверка заискрил, и с него павлиньим хвостом взметнулись сапфировые, изумрудные и рубиновые кометы и полетели в собравшихся. Золотые струи прорастали среди бегущих внизу фигурок, ярко-красные и сине-фиолетовые вертящиеся колеса огня появлялись рядом с ними, обращая людей в сказочных зверей. Радуга огней закручивалась в спираль и пробивала себе путь сквозь воющую толпу. Поднявшийся в здании сквозняк доносил вонь горелой меди, алюминия, поваренной соли, паленой плоти. Еще один взрыв – на этот раз внутри гостиницы. Блестящие осколки стекла посыпались с «Атлантики», как содержимое перевернутой шкатулки с драгоценностями. Вполне безвкусное представление: конец мира, перекрашенный в светящиеся краски рекламы. Рой смотрел на Дэйвенпорта взглядом, наполненным человеческой ненавистью. Мраморный пол площадки скользил не хуже катка, и встряской от взрыва их обоих вынесло за край. Дэйвенпорт легко забрался обратно. Присев на корточки, он переводил дыхание, следил и поджидал. – Втащи меня, – попросил Рой. – Руки… – Он все еще висел в продуваемой ветрами темноте над орущей толпой. Дэйвенпорт прикинул последствия этого и решил ничего не предпринимать. Ему спешить было некуда. Уселся недвижимо и ждал, пока этот болтавшийся под ним человек не сможет больше держаться и будет вынужден разжать руки. Рой Брук, падая, не молчал, его просто не было слышно за глушащей все звуки какофонией толпы. То, что было когда-то Дэйвенпортом, решило остаться на площадке и понаблюдать за разворачивающейся катастрофой еще несколько минут. Потом его жизненный цикл, не получивший другого обиталища, стал подходить к концу, и он попросту осмотрительно сбросил себя с боковины здания. Рой видел, как упал инженер. Лежа на лесах этажом ниже обзорной площадки, Рой соображал, а не было ли для него хуже уцелеть. Порыв ветра зашвырнул его обратно. С трудом и не без боли высвободившись из стоек лесов, он забрался обратно на этаж через сорванное окно. Левая нога совсем отказывалась служить. Когда он попробовал встать на нее, ударом молнии пронзила боль. Он сел, смотря на пожарные машины, полицейские броневики и кареты «скорой помощи», втянутые в круговорот около въездных ворот, где полиция силилась изменить направление движения людей и очистить от них курорт. Окружающие тротуары по-прежнему переполняли организованная паника и хаотические попытки взять ситуацию под контроль. Забитые дороги превратились в сплошные пробки из застрявших машин. Произошло нечто редкое и немыслимое: власти стали сдавать, когда зажатые пешеходы сносили заграждения и не обращали внимания на указания. Вспыхнула драка, и толпа стала редеть, рассеиваясь в темноте. Рой подобрал кусок стальной перемычки, на который можно было опираться. Спустился и вышел через проход позади здания, которым пользовались его рабочие, срезая себе путь. Переводя дух в кафе, освещенном керосиновыми лампами, он оглядывал тлеющую береговую линию, зачарованно следя за тем, как затемненные строения одно за другим охватывали приглушенные взрывы и пожары. Величайшей ошибкой курорта оказался его параноидальный уровень безопасности: управляющая команда не позволила своим служащим принимать решения и была поставлена на колени той самой техникой, которой доверилась. Урок, какой надо здесь усвоить, подумал он, хотя теперь уже поздно для уроков. Интересно, мелькнула мысль, а что было бы, если б письмо Раджа все же дошло. Может, это изменило бы все. Как и следовало ожидать, такси было не найти, однако он сумел голоснуть попутку, направлявшуюся прочь от курорта. Ногу жутко ломило в суставах, она обильно кровоточила. Грузовик довез его до границы жилого комплекса, где был его дом. Если кто из соседей и следил по телевизору за событиями, разворачивавшимися на побережье, то продолжал это делать за закрытыми шторами. Рой прошел половину своей улицы, когда на ней погасли фонари. Он добрался до своей квартиры и повалился на кровать, израненный и изнуренный. Когда закрыл глаза, то увидел вращающиеся красно-синие всполохи машин «скорой помощи». Увидел окна здания «Атлантики» и встряску. Обломки фронтона и пилястра, которые взметнуло в ночное небо силой воды. Ту штуку в раздутом горле Дэйвенпорта, превратившую управляющего в куклу. Увидел миллионы таких же за напряженной работой: они переделывали этот мир под себя. «Не такие уж мы и разные, – подумал он. – Все работают, а ради чего?» Он увидел самого себя, падающего со смотровой площадки: глаза и рот широко раскрыты, а руки – обмякшие, словно его по поверхности воды носило. Сон кончился, и Рой проснулся. Почувствовал, что кто-то стоит в конце кровати, склонившись над ним. Знакомая, отрадная фигура жены. – Ты проснулся, – проговорила она голосом, невнятным от переполнявшего чувства. Вид у жены был такой, будто она вот-вот упадет. – Я думал, ты уехала, – сказал он безо всякого толка. – Мне надо рассказать тебе кое о чем. – Рой, поморщившись, приподнялся на одном локте. – Дети. – Что с ними? – Никак не засыпали от всего этого шума, вот я и дала им снотворное. Они съели все. – С чего это вдруг? – Думаю, они новости увидели. – Что ты делаешь? – Это тебе. Она неверно держала оружие, военный служебный револьвер, найденный в кладовке охраны курорта, который он принес домой. Наверное, прежде ей никогда не приходилось держать в руках оружие. Левой рукой она ухватилась за ствол, чтоб держался ровно. Курок подавался туже, чем ей представлялось. Она выстрелила четыре раза в его тело, попав в живот, в сердце, в горло и в лицо. Должно быть, кто-то услышал шум, увидел вспышки в спальне. Никто не открыл дверь своего дома. Никто не вызвал полицию. – Для начала хорошо, что ты мертвый, – сказала она. – Теперь ты узнаешь, что такое перемены. Сгорбилась над ним, оттянула вниз его простреленную челюсть и плюнула красным. Пэт Кэдиган Пэт Кэдиган трижды удостаивалась премии «Локус», дважды премии Артура Кларка, а совсем недавно – премии «Хьюго» и японской премии «Сейюн» («Гуманность») за лучшие научно-фантастические произведения года. Автор пятнадцати книг, она перебралась из американского Канзас-Сити в британский неприветливый урбанистический Северный Лондон, где и живет последние двадцать лет со своим мужем, тем самым Крисом Фаулером, и Джентльменом Джиксом, самым невозмутимым черным котом в городе. С ней можно связаться в Фэйсбуке и Твиттере по @cadigan, и она на самом деле дала пинка неизлечимому раку ягодиц; во всяком случае – на текущее время. «Когда Конрад пригласил меня участвовать в проекте, я сперва несколько раз начинала не с того. Потом у меня диагностировали неизлечимый рак, и история сложилась сама собой, почти безо всяких усилий с моей стороны. Теперь книга вышла, и – спасибо докторам за лечение – все получилось лучше, чем ожидалось: я могу рассчитывать прожить несколько дольше, чем первоначально предвидевшиеся два года (что сделало бы 2016 последним годом для меня). Так что я еще покручусь на свете невесть сколько, заглядывая в почту, когда не буду занята завершением нового романа, и поражаясь тому, до чего же и вправду переменчивы эти безумные ветры перемен». Пэт Кэдиган Онкотанго Жизнь, бывает, заносит в пороговое пространство. Когда и случаются всякие дерьмовые странности. Вообще-то я считала это сдвигом восприятия. Онколог берет и сообщает тебе, что рак матки, который медики полагали пропавшим, вернулся; как ожидается, жизнь твоя продлится (возможно) года два. Вот тут система понятий личности и меняется до неузнаваемости: ее определяет то, чего ты прежде не испытывала никогда. Не стану говорить о чьих-то еще переживаниях, но вот вам мои: когда появляется ребенок, узнаешь, что? важно. И это, друг мой, проклятущая тайна жизни. Уверена, есть иные способы прознать про это, я же узнала вот так. И я решила, что это Большое Дело: мне никогда не сотворить ничего более проникновенного, чем материнство. Мне ни разу и в голову не приходило, что Большие Дела это не только то, что ты делаешь: они еще и происходят с тобою. Онкоцентр Макмиллана в Лондоне – место вполне славное. Ему придали вид гостиничного фойе или, может, читального зала библиотеки. Я бывала в служебных помещениях «Гугл» (или как он там еще зовется) в восточном Лондоне (можно обратиться туда или отыскать что-нибудь еще), так Центр Макмиллана поприличней будет. Отличное было б место провести время, если б жаба не душила всякий раз, когда туда приходится идти. Я знала, что это рак. За год до этого мы сошлись с раком матки, и тогда о нем позаботились с помощью гистерэктомии[14 - Удаление матки.]. Просто я не знала, то же ли это самое или что-то новое. Мысли в голове ворочались вроде таких: «А я полысею?», или «А есть где специальное место, чтоб купить такие шарфы на голову с надписью «У меня рак»?», или «Будет ли меня выворачивать настолько, что я и в самом деле вес сброшу?» – вот такое дерьмо. А потом онколог, эта славная леди в изящном шерстяном платье, еще изящнее дополненном набивным шарфом, золотой брошью и простыми черными лодочками на низком, но внушительном каблуке, сообщает, что мне светят два года. И потом добавляет: «Возможно, и меньше». Медсестра из Макмиллана звонит мне, когда я в автобусе возвращаюсь домой. Она потрясная, медсестра моя из Макмиллана, но я говорю, что перезвоню ей позже: ну не вдохновляет меня посвящать сидящих вокруг незнакомых людей в содержание повести о моем горе. Но когда она дает отбой, думаю, а не поговорить ли вслух с отключившимся телефоном, будто медсестра все еще на проводе, – просто для того, чтобы вывалить все это из себя: «Онколог сказал то-то и то-то, а я сказала то-то, и сейчас я чувствую… ля-ля, ля-ля, ля-ля. Вы, значит, считаете, что у вас день не удался? Взбодрись, пилигрим, могло быть хуже!» Но не говорю. Удача меня почти совсем не балует, а если и достается когда, то нет в ней ни шиша хорошего. Телефон, наверное, зазвонил бы посреди моего печального монолога. Изобразив трагическую героиню, я выдала бы концовку истории из реальной жизни, которую потом, наверное, ветром Интернета занесло бы на «Ютуб», по милости чьего-нибудь мобильника. Жизнь готова прикончить тебя безо всякого позыва с твоей стороны, так зачем искушать судьбу и унижать себя до того, как уйдешь? Когда я добралась домой, мой сосед снизу, Тим, возился в садике. Он славный парень, еще не дотянувший и до половины моих лет, зато успевший на ту же половину вытянуться выше ростом. Обычно я останавливаюсь поболтать с ним, но не сегодня. Знаю: стоит мне рот открыть, как из меня фонтаном забьет, а мы с ним не настолько хорошо знакомы для такого рода откровений. Славный малый, он, наверное, позвал бы меня на чашку чая и сочувственно выслушал бы, но сейчас мне этого не вынести. Плюс, как я сказала, он вполовину меня моложе: думает, наверное, что шестьдесят два – это возраст старческий. Так что я улыбнулась, постаралась изобразить жуткую занятость, не дающую остановиться и поболтать, и скользнула к себе за дверь, едва с замками справилась. Приходил и ушел почтальон, оставив мне единственный желтый конверт на коврике у начала лестницы. Адрес был перечеркнут двумя жирными синими чертами, и черным фломастером приписано слово «Скончалась?». – Нет еще, спасибо вам большое, – сообщила я конверту, поднимая его. На нем карандашом было написано число, похожее на какой-то порядковый номер – мне он ни о чем не говорил. Черными чернилами, другим почерком выведено: «По данному адресу больше не проживает», – а ниже что-то вроде имени или инициалов – «Джеп». – Эй, не считай кого-то умершим, – ругнула я конверт и включила верхний свет, чтоб разглядеть, кому он адресован. Сержанту уголовной полиции (в отст.) Майклу Паррису Оак-Хаус Стэйшн-Роад Фишпондс Бристоль Одна из жирных черт проходила по почтовому коду, а потому разобрать его я не могла, да это и не важно. Я не знаю никого в Бристоле. И не знаю я никаких полицейских, хоть в отст., хоть еще каких. Перевернула конверт, но на обороте не было ничего, кроме «Вернуть отправителю», – тем же синим цветом, что и линии, перечеркнувшие адрес. – Не тот отправитель, – говорю. Уже собралась приструнить себя за то, что болтаю вслух, будто полоумная леди-старушка, как заметила, что конверт был вскрыт, а марка или платежный штамп с него срезаны. Вот-те раз, ахнула, до чего ж слепая стала. Надо бы этому, как его там, показаться. Раздумывая, не спросить ли Тима, не ему ли это послание, все же высвобождаю содержимое себе на ладонь. День у меня выдался крутой, и есть настрой на дешевенькую щекотку нервов от чтения чужого письма. Понятия не имею, чего такого я ожидала: поздравительной открытки ко дню рождения с вложенной в нее пятеркой, или любовного послания, или записки от ребенка сержанта уголовной полиции (в отст.) Майкла Парриса с просьбой о деньгах. Все то, что мне досталось, я разложила на кухонном столе. Не так-то много. Два листка бумаги, один – оторванные полстранички с запиской: Майкл Пожалуйста, помоги K xx Мне не звони Я глянула бумажку на просвет, но не было ни водяных знаков, ни следов, указывавших, что на листе, лежавшем сверху, что-то писали. Вторая бумажка была почтовым листком. Логотип в правом верхнем углу гласил: «Гостиницы «Четыре столпа». Я о такой гостиничной сети не слыхивала, но на свете много такого, о чем я не слыхивала. В нижнем левом углу имелись старательно сведенные в узор каракули: полная абстракция, зато у черкавшего были подлинные художественные способности. Я надела очки для чтения, чтобы рассмотреть получше, и обнаружила, что никакая это не абстракция, в общем-то. В самой плотной части всех черточек, волнистых линий и решеток читалось одно-единственное слово: «УБИЙСТВО». Писавший прошелся по каждой букве по нескольку раз, отчего они сделались выпуклыми. Пониже рисунка, как будто листок повернули, чтобы рисунок оказался сверху, значилось: СРЕДЫ 18:00 «Стелла» – 47 30756 Третья вещица из конверта вызвала недоуменный вопрос: что еще за хрень? Пластиковая карточка, вся черная, кроме тисненного на ней кружка (то был именно кружок, а не кольцо), металлически отливающего серебром, диаметром около дюйма[15 - 1 дюйм равен 2,54 см.]. Другая ее сторона была цвета красного кирпича (или, может, красной, как засыхающая кровь) с черной намагниченной полоской и напечатанными мелким-мелким шрифтом «Правилами и условиями». Эти самые «ПиУ», однако, были тщательно соскоблены и закрашены черным. И, словно этого было недостаточно, кто-то пробил в карточке крохотную дырочку насквозь и приладил к ней на шнурке старомодное пропускное свидетельство. На пропуске было крупно написано от руки: «Номер 47» Пониже буквами поменьше: «*НЕ гостиница… принадлежит «КЛУБУ ВЕЧНОСТИ». «Клуб Вечности»? И о таком я никогда не слышала, зато, учитывая, что мне сегодня довелось выслушать, место это определенно было для меня, как на заказ. Ныне Лондон запаршивел закрытыми частными клубами, самый известный из которых – «Клуб Граучо», назван в честь брата, Маркса Граучо, объявившего во всеуслышание, что не желает вступать ни в один клуб, членом которого окажется кто-нибудь вроде него. Есть еще и пропасть других, и везде на членские взносы уходят целые состояния, с тем чтобы никто не испытывал унижения от принадлежности к клубу, куда вхожи людишки с банковскими счетами вроде моего (или вашего). Большинство из них настолько закрытые, что обыватели типа меня и не слышали о них никогда. Ничего страшного: мои мысли и без того всегда заняты отнюдь не частными клубами. Впрочем, как-то одна приятельница сводила меня в «Граучо» как свою гостью, и, вздумай я вступить в клуб, я бы выбрала этот: народ там подобрался классный. Но после слов докторицы, что светят мне, может, всего два года, место с названием «Клуб Вечности» определенно будит во мне интерес. Не то чтобы я хоть как-то представляла себе, что это на самом деле такое. Черная карточка напомнила мне суперскую «Америкэн экспресс», ту, что на несколько порядков выше платиновой и до того элитная, что просто сплошь черная: эдакое «маленькое черное платье»[16 - Созданное в 1926 г. Коко Шанель черное платье стало символом ее стиля и брендом мировой моды.] среди кредитных карт. Только эта не была пустой. Я переводила взгляд с записки Майклу на рисунок, а потом на карточку с подвешенным пропуском. Перекладывала их перед собой на столе, будто это могло о чем-то мне сказать. И ведь гром меня разрази – и впрямь сказало. Конверт я оставила на столе, так что, поместив записку из гостиницы прямо под ним, увидела, что «По данному адресу больше не проживает»/ «Джеп» и «СРЕДЫ»/ «18–00»/ «Стелла» – 47»/ «30756» – все это написано одним и тем же почерком. Так же, как и подвешенный к карточке пропуск. Кроме «Номер 47». Это написал другой человек… тот же, кто добавил «Скончалась?» на лицевой стороне конверта и «Вернуть отправителю» на обороте. Должно быть, это нечто вроде шутки, говорила я себе, разыграл кто-то Майкла Парриса (в отст.). Может, шайка его коллег из уголовной полиции решила подшутить в последний его день на работе, собрав в кучку поддельные улики к фальшивому делу. «Майкл, пожалуйста, помоги К хх Мне не звони». Такие записки получают только детективы в телесериалах. Истина скучнее выдумки, потому как выдумка призвана развлекать. Как и шутки. Следовательно: это непременно розыгрыш. Но зачем приплетать карточку якобы из этого «Клуба Вечности»? Шутка в шутке? Или, может, колкий намек на возраст? Майкл до того стар, что единственный подобающий ему клуб – это «Клуб Вечности»?.. Нетушки: даже в мыслях как-то плоско выходит. Я уж было собралась вернуть все обратно в конверт, но вместо этого невесть с чего принялась выуживать сведения из своего мобильника. Я не рассчитывала получить телефон Майкла Парриса. После отставки тот мог уехать куда угодно – в Брайтон, на юг Франции. На север Франции даже. Или в Париж. Удивительно, но у него все еще значился телефон в Бристоле. Я позвонила, и ответила женщина. – Я пытаюсь отыскать некоего Майкла Парриса, – сказала я после секундного замешательства. – Он служил в уголовной полиции? – Я его дочь, – произнесла женщина с церемонной вежливостью. – Чем могу помочь? – Э-э… можно сержанта Парриса? – Мой отец скончался несколько недель назад, – донесся в ответ тихий голос, в котором явственно слышалось: терплю вас только потому, что хорошо воспитана. Я ждала, что она опять спросит, чем могла бы помочь, но на такое ее терпения явно не хватало. Не мне ее за то судить. – Сочувствую вашей утрате, – сказала я. – Не намеревалась тревожить вас в такое трудное время. – Вы знали моего отца? – спросила она, уже не так натянуто. – Ой, нет, я не коп… э-э, не из полиции. – Вы были связаны с ним как-то еще? – Типа стукачки, что ли, хотите сказать? – Я готова была язык себе откусить, едва выговорила это. – Нет, ничего подобного. Я… э-э, это прозвучит странновато, но, прошу вас, проявите ко мне терпение. – Хорошо, – донесся ответ. – Я слушаю. – У меня почтовое отправление, предназначавшееся вашему отцу, – сказала я, держа конверт в другой руке. – Кто-то пытался послать ему письмо, и оно вернулось. Только пришло не по тому адресу. – Понятно. Вы хотите, чтобы я приехала за ним? – О нет, вам нельзя, – возразила я. – Ну, в принципе-то могли бы, невозможного тут нет. Но я звоню из Лондона. Неожиданно эта фраза все изменила. – Карен, это ты? – резко бросила она. – Что, не знаешь, когда перестать? – Я не знаю никакой Карен, – говорю. – Мое имя… – Значит, вы в шестерках у Карен. Мне безразлично. Кончено. Отец мой мертв, ищите себе другую мишень. – Прошу вас, мисс Паррис, я не Карен, я не понимаю, о чем вы говорите, честно. Просто у меня это письмо, и складывается впечатление, что оно, возможно, важное. Тут еще черная карточка… – Ну да, как же. Перешли ее копам в участок на Эйвон и Соммерсет, – сказала она. – Или, если ты и в самом деле в Лондоне, то вези ее хоть прямо в Скотленд-Ярд, мне наплевать. А теперь отвяжись и больше сюда не звони. Раздался щелчок: она вроде трубку повесила – и я разочаровалась. Целые поколения живут, кому никогда не познать удовольствия шмякнуть трубку на рычаг. Я взяла записку «Майклу». Итак, «К» (наверное) означает Карен. Тоже мне достижение: весьма худосочно для развития фактов. Даже зная, что она была тем, кто очень рассердил дочь Майкла Парриса, не много-то поймешь. Черт, я даже не узнала имени его дочери. Паршивый из меня получился бы детектив. А впрочем, может, я и лучше стать смогу. Притащила из соседней комнаты свой ноутбук. Вбила в строку поисковика Майкл Паррис Бристоль без кавычек – и получила, похоже, бесконечный перечень ссылок на истории со словами «Майкл», «Паррис» и «Бристоль», расположившиеся сразу под вопросом: «Возможно, вы имели в виду Париж?» Потом я полезла в бристольскую полицию и выяснила, что просто по запросу получить список сотрудников правоохранительных органов нельзя, если только они в «Твиттере» не регистрируются. Тогда даже иконки фоток посмотреть можно. Но среди них не было сотрудников уголовной полиции. Я к нескольким подобралась, думала расспросить их про Майкла Парриса по прямой связи, да только выяснила, что напрямую выйти можно лишь с теми, кто сам дает позволение на прямую связь. Искала я, искала, и в конце концов нашла некролог Майкла Парриса. Он был удручающе краток. Скончался два месяца назад в возрасте пятидесяти шести лет, оставил безутешными своего мужа Марка Рамиреса и своего брата Артура Парриса – вот и все. Никаких детей. Кремация состоялась в Южно-бристольском крематории. Вместо цветов желающие могли прислать пожертвования в Макмиллановский фонд онкоподдержки или в «Боллбойз», благотворительную организацию по предотвращению рака яичек. «Боллбойз» (парни с яйцами) – против рака яичек. «Сэйв Ти-тас» (береги титьки) – против рака груди. Рак матки для подобных вывертов не годится. Впрочем, и рак прямой кишки тоже – хотя и мог бы. Упустили возможность раздавать ленточки с надписью: «Сракам тоже нужна любовь». О каком только дерьме не думаешь, когда у тебя рак. Я все еще в мыслях витала, когда зазвонил телефон, перепугав меня так, что я чуть из кожи вон не выскочила. Взглянула на дисплей: светился номер, по которому я звонила час назад. Вот уж не ожидала, подумала я, нажимая на кнопку ответа. – Алло? – говорю, слегка нервничая. – Это дочь Майкла Парриса. Это вы звонили мне ранее? – Ни капельки гнева, на сей раз, на деле, голос так и исходит заботой. – А что? – спрашиваю. – Просто хотела извиниться за тон, каким говорила с вами. Я все еще скорблю по отцу. Не могу поверить, что его нет. Мы были очень близки. – Ну-да, – говорю. – До того близки, что вас даже в некрологе не упомянули. – Долго тянулось молчание: я практически слышала, как ворочались колеса, пока она пыталась подобрать на это ответ. – Мой отец был человеком сложным. Не всегда легко было быть его дочерью. Долгое время мы были разобщены, а потом, в конце прошлого года, наконец-то вновь сошлись. – У-гу, – киваю. Опять недолгое молчание. – Когда вы позвонили, я переживала кое-что, связанное с нашей семьей, и была очень взвинчена. Боюсь, что перенесла свое раздражение на вас. – Извинения приняты, – сказала я ей. – Что-нибудь еще? – Вы сказали, что у вас есть некое письмо, возможно, важное, содержащее черную карточку, так? Понимаете, эта карточка должна была быть в бумагах моего отца, но после вашего звонка я проверила: ее там нет. По-видимому, вы ее нашли… – Ну-да, и последовала вашему совету. – Простите? – Я отослала ее по почте в полицейское управление Бристоля. Вам следует к ним обратиться… – Лгунья. – Вот так-то: вновь в голосе ее зазвучал рык. – По голосу судя, вы опять взвинчиваетесь, – отозвалась я беззаботно. – Каждый справляется с горем по-своему. Не трудитесь опять звонить с извинениями, я вас заранее прощаю… – Мне известно, что она все еще у вас. Я хмыкнула: – Не знаю, чего вы добиваетесь, но это и цирк-то не мой, и обезьянки не мои[17 - Утвердившаяся в английском языке польская поговорка: «Это не мой цирк и не мои обезьянки» – означает полное безучастие к какой-либо затее.]. – О, будь уверена, цирк это твой. Только попробуй и дальше под ногами путаться. Я из тебя обезьяну сделаю. Сбереги себе кучу времени и избавься от многих бед – перешли мне Майклово письмо. Адрес я тебе дам. – Окей, – говорю, – дай только карандаш возьму или еще что, чем записать. – Опустила телефон, посчитала до пяти и вновь поднесла его к уху: – Диктуй. – М. Паррис, Шестая авеню, 89… – Пока она говорит, я вбиваю адрес в интерактивную карту, увеличиваю ее, затем жму на «показать улицу». – Повторите, пожалуйста, сказанное мною, чтоб быть в полной уверенности, что вы записали правильно. – Теперь она старается изо всех сил не проявлять нетерпения. – Не буду, – возразила я. – На изображении улицы на Шестой авеню нет ничего, кроме складов и гаражей. – Умной себя считаешь? – рявкнула она. – Мы тоже гуглить умеем. У нас есть номер твоего телефона, и мы знаем, что ты в Лондоне. Хочешь цирка? Что ж, цирк въезжает в город, и когда мы с тобой покончим… Я дала отбой и отключила телефон. Потом уселась, уставившись на пустой экран и раздумывая, аккумулятор ли мне вынуть или симку пополам разломить, как в кино показывают. Нет, я должна включить телефон и позвонить в полицию. Еще лучше: отнести это попавшее не по адресу почтовое отправление в ближайший полицейский участок и сделать заявление. Потянулась за конвертом и замерла. «Господин полицейский, я хочу заявить, что мне на телефон позвонила какая-то женщина и угрожала устроить мне цирк». Сама расхохоталась. Вот и говори тут про безумные речи, когда у тебя рак. Кстати об этом: «Да, господин полицейский, мне сегодня поставили диагноз. Года два, сказали. Да, мне предстоит химия, но пока терапия еще не началась. Боюсь ли я? Если честно, то думаю, что по-настоящему еще не осознала этого. Сочла бы я, что я в шоке? Нет, не совсем. Что принимаю? Ибупрофен и антиоксиданты. Ах, вы имели в виду наркотики…» И это – если предположить, что они станут так долго возиться со мной. Я снова взяла карточку. «Клуб Вечности». Номер 47. Взгляд мой упал на листок из гостиничного блокнота: «Стелла» – 47 СРЕДЫ 18–00 Перевела взгляд на экран ноутбука, просто чтоб убедиться. Ну-да, было почти два часа дня, среда. Может, это было самым безумным дерьмом, какое мне за всю жизнь в голову приходило, но я не могла поверить, будто это все – простое совпадение. Как и любая другая, я способна с чем-то перемудрить. Большую часть взрослой жизни прожила, анализируя сведения для страховых компаний, пока преждевременно не ушла на пенсию. Первое свое столкновение с раком восприняла как сигнал побудки: вы ж понимаете, время обонять аромат роз. Думаю, с этим я не перемудрила. Вообще-то я бы отметила, что я – дама основательная, но без фанатизма… обычно. Но сегодня день не совсем обычный. За всю жизнь никто мне не угрожал – ни по телефону, ни в глаза, никак. Даже когда мы развелись с отцом моего сына, большой драмы не случилось. Страсти порой закипали, но не до того, чтоб цирковые метафоры в ход пошли. От раздумий таких мне стало не до смеха. Я выхватила лупу из ящика со столовым серебром (окей, а вы свою где держите?) и рассмотрела черную карточку, которая явно была в центре этой истории. На лицевой стороне действительно ничего не было, кроме нескольких царапин. Отпечатки пальцев – наконец осенило меня. Слишком поздно, чтоб от этого хоть какая-то польза была: разумеется, я карточку порядком захватала. И вправду, из меня был бы никудышный детектив. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/dzhoann-harris/neprikayannye-pisma/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Аналог английского выражения kthxbai (OK+thanks+bye), мутанта общения на интернет-форумах: ОКСПАсибопоКа. – Здесь и везде далее примечания переводчика. 2 Примерно 10?15 см. 3 Около 4 см. 4 Игра фирмы «Майнкрафт» в виртуальное «строительство», которая позволяет игрокам (или игроку) создавать и разрушать различные блоки и использовать предметы в трехмерной окружающей среде, создавая фантастические структуры, существа и художественные работы. 5 Гаррисон Кейллор – американский писатель, блогер, сценарист и радиоведущий. Особенным успехом пользовалось его юмористическое шоу на Радио Миннесоты: его слушали даже в Великобритании, Ирландии, Австралии и Новой Зеландии. 6 Ночь Гая Фокса, известная также как Ночь костров, – традиционное британское празднование провала Порохового заговора, когда группа католиков-заговорщиков в ночь на 5 ноября 1605 года попыталась взорвать парламент Великобритании во время тронной речи протестантского короля Якова I. Гай Фокс пытался поджечь в подвале Вестминстерского дворца бочки с порохом. Заговор не удался, Гай был арестован и отвезен в Тауэр, позже казнен. В Великобритании в эту ночь жгут фейерверки и костры, на которых сжигают чучело Гая Фокса. А накануне дети выпрашивают монетки «для отличного парня Гая», чтобы накупить петард. 7 Где Карлин? Где мой сын? (нем.) 8 Лесли Поулз Хартли (1895–1972) – английский писатель, автор нескольких сборников рассказов и романов, по самому известному из которых, «Посредник», снят фильм (2015); признанный мастер жанра «историй с привидениями». 9 Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг (1907–1944) – полковник вермахта, один из основных участников группы военных заговорщиков, спланировавших и осуществивших покушение на Гитлера 20 июля 1944 года. 10 «Не значится!», «ПЕРЕНАПРАВЛЕНО», «УБЫЛ ЗА ГРАНИЦУ» (нем.). 11 Американские кинозвезды первой величины 1930–1940-х годов. 12 Профессор Куотермасс – герой телесериала и приключенческого фильма «Враг из космоса», причисленного к наиболее значимым фильмам ужасов 1950–1980-х годов. 13 30,48 сантиметра. 14 Удаление матки. 15 1 дюйм равен 2,54 см. 16 Созданное в 1926 г. Коко Шанель черное платье стало символом ее стиля и брендом мировой моды. 17 Утвердившаяся в английском языке польская поговорка: «Это не мой цирк и не мои обезьянки» – означает полное безучастие к какой-либо затее.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.